Томление духа

Иди, пока жарко…

Мать вновь развела руками:

– Вот, Николай Иванович, думаем, где нам сарайку поставить. Может, вот здесь?

Она взглянула на него в ожидании ответа, а тот улыбался.

– Ты хоть не против будешь, – продолжала мать.

– Вы хозяева – вам и решать, – ответил тот. – Я хотел вам предложить это же место, но вы опередили.

Втроем они стояли и обсуждали предстоящий ремонт, переброску сарая. Осматривали площадку под возведение. Говорили, что дело это не займет больше двух дней, что это даст даже экономию, поскольку надо построить всего три стены, и что погода еще постоит хоть немного.

– Должна, но бывает, что не обязана, – сомневался Ножовкин.

– Не должно так рано снегу ложиться.

– Бетон бы залить…

Ножовкин подался в дом собирать белье. Мать принесла из кладовой березовый веник и зеленый пластмассовый тазик.

Около бани его встретил Прибавкин. Баня вдоль стен оказалась привалена сучьями вперемешку с истлевшими досками.

– Из стайки переделал, – хвалился Прибавкин. – Здесь же вообще ничего не было, а мыться надо.

Он приоткрыл банную дверь, оттуда валил пар.

– Вот здесь выключатель, если темно будет. Иди, мойся…

Ножовкин вошел в предбанник. Виднелись свежие пропилы, протёсы. Доски – одно гнильё, пол сырой. Под потолком, касаясь головы, горела лампочка без абажура.

Ножовкин стал раздеваться, стараясь не задевать головой лампочку.

В бане, напротив двери, оказался полок.

Ножовкин взял ковш, зачерпнул кипятка и плеснул на каменку. Привычно обдало паром, но пар как-то быстро рассеялся, словно его и не было. Распарив веник, Ножовкин слегка похлестал себя, вымылся, вышел в предбанник и здесь присел, глядя в половые доски. Сердце стучало, собираясь выпрыгнуть вон. Пахло свинарником.

Придя в себя, он оделся и тропкой пошел к дому. Солнце спряталось. На свежем воздухе дышалось легко.

– Сосед! – позвал он Прибавкина у крыльца.

– Намылся? – откликнулся тот, открывая дверь.

– Спасибо.

– За баню спасибо не говорят. С легким паром…

– Прилягу пойду. Видать, перепарился.

Ножовкин, мокрый от бани, ходил теперь в зале, прикладывая полотенце то к лицу, то к спине, то к животу. Потом лег в кровать и лежал, уставясь в потолок и думая о своем. Жизнь, можно сказать, шла к закату, а если быть точным – совсем уж прошла.