«Не сезон»

– Забудь, – сказал Евтеев.

– Ну как же я… с тобой я ощущала себя единым целым, и оно вконец пока не распалось, и угроза для тебя, она и для меня…

– Не продолжай! – прервал ее Евтеев. – Подмогу со стороны боевого, сурового мужчины я бы принял, за нее я бы ему, быть может, даже и поклонился, но слабую девушку я на рубку с извращенцами не поведу. Упрашивать меня бесполезно.

– А слезами? – всхлипнула Марина.

– Отсюда мне видно, что они у тебя не выступили. А выступят – вытрешь.

– Специально не буду вытирать, – заявила Марина.

– Вредная ты девица, – пробормотал Евтеев. – Хочешь мучиться меня заставить?

– Уберечь я тебя хочу! – крикнула Марина. – Защитить! Я же за тебя переживаю! Отшвыривать меня тебе не за что!

Марина в слезах выбегает из номера и наталкивается взглядом на идущего по коридору Алексея Кирилловича Саюшкина.

– Папа? – поразилась Марина. – С чего ты здесь очутился?

– Горло зашел промочить, – ответил Саюшкин.

– Твое заступничество мне не требуется, – пробормотала Марина. – Как и ему моя помощь… отверг он ее.

– Он? Твой сожитель?

– Больше чем, – ответила Марина. – Но не есть, а был – минувшая связь… разбитое не склеишь, но осколки-то ранят. О себе я печалюсь, а за него волнуюсь, ему приспичило схватиться с теми, кого нелегко одолеть. Идти на них одному – затея полоумная… и он это осознает, поэтому и не отказывается от помощи кого-то посерьезнее меня.

– Хохота я вроде не вызываю, – промолвил Саюшкин.

– И еще… что он там говорил… суровый и боевитый?

– Скорее, суровый и осмотрительный, – ответил Саюшкин.

– Так даже лучше! – воскликнула Марина. – Если он закипит, ты его остудишь, покажешь ему безопасный маневр, прекрасно, отец! Все просто чудесно!

ПОДПИТЫВАЕМЫЙ настроенностью на схватку Александр Евтеев, подобно ледоколу, вспарывает ногами снег, значительно облегчая продвижение бредущим следом Алексею Кирилловичу и Марине.

Девушка переносит трудности без страдальческой мимики; она видит перед собой спину отца и, чтобы тепло поглядеть на Евтеева, ей приходится выгибать шею.

У кривящегося Алексея Кирилловича шея к плечу от переутомления клонится.

– Пока дойдешь, умаешься, – проворчал Саюшкин.