Испытание

«Журавлик полетел, – вдруг указывал он куда-то вдаль. – Скоро на Юг, далёко…»

Я совершенно потерялся в этом мягком певучем голосе и слушал его, точно музыку. Через какое-то время Григорий кивнул в сторону двери и сказал: «Приехали».

Автобус умчался, а мы с Григорием остались у одинокого знака в чистом поле. Куда ни глянь – дорога да высокие ряды ещё не убранного подсолнуха. Мы спустились на узкую тропинку и долго брели по полям, овражкам, грунтовкам и перелескам, пока наконец не вышли к тому самому берегу, на котором ютился монастырь.

Григорий сказал, что я могу побыть здесь какое-то время: поесть, поспать, отмыться. А если не убоюсь работы и захочу остаться, то и поговорить с отцом наместником, чтобы меня взяли в трудники. Конечно, я остался – и надолго. Первые два года работал на самых незатейливых работах, а после, когда получил позволение стать послушником, напросился в свечную мастерскую в помощь Григорию.

Послушание это хоть и требовало предельного внимания и аккуратности, но оставляло нам немного свободы.

Обычно монахи употребляли его на молитву и мысли о Боге, разговоры за работой не поощрялись. Но не таков был Григорий. Ещё при первом нашем знакомстве я отметил в нём совершенную непосредственность, которая граничила с чудаковатостью. А после увидел, что в монастыре его почитают едва ли не за блаженного и потому дозволяют больше, чем другим.

В общем, старший брат мой Григорий охоч был до разговоров. За работой он делился мыслями о жизни, рассуждал о вере или же просто искренне и как будто по-детски пел.

Я отвечал ему лишь иногда, но больше молчал да глядел, как бы не угодить рукой в горячий воск. Так и проходили наши дни: в молитвах, разговорах и труде.

Но вот однажды случилась в Григории странная перемена. Я увидел это в тот самый миг, как только он вошёл в мастерскую. Обычно беззаботное его лицо показалось мне тревожным. Тогда эта тревога была совсем невесомой, но, точно пятнышко плесени в сыром углу, со временем заполонила его душу.

В тот день он ничего мне не сказал, а сделал это уже после, когда всё стало совсем серьёзно. События, о которых я напишу на этих страницах, есть по большей части пересказ его слов – не знаю, всю ли правду сказал мне Григорий, но сомневаться в его словах я не имею ни причины, ни права. Тем более, сам был свидетелем кое-чему.

Поэтому с вашего позволения я отступлю на два шага назад и расскажу историю Григория так, словно был её очевидцем с самого начала.