Зеркальный лабиринт

Но у Пастернака Серебряный век продолжился «на пире Платона во время чумы», а в «Зеркальном лабиринте» надгробие Пастернака открывает перспективу, распространяющуюся на всю книгу:

У самой дороги под синими соснами

Огромные крылья смежают два ангела.

Становится к вечеру пепельно-розовым

Простое надгробие белого мрамора.

Так в книге обнаруживается пепельно-розовый свет, свет вечерней или утренней зари, но что поделаешь, это свет самоизоляции:

Дни – провалы в глазницах трупа,

Цвет заката окрас павлина

Превосходит.

И, как гомункул,

Я в стекло заточен безвинно.

Самоизоляция отличается от романтического одиночества и от модернистической замкнутости. Наоборот, одинок тот, кто вне самоизоляции предоставлен самому себе. Возникает солидарность в самоизоляции, своеобразная жутковатая культура, и книга Астрецовой едва ли не первый опыт обследования, поэтического освоения этой культуры, в которой неожиданно оживают архаические предания, древние поверья и чаянья:

Горожане не безоружны,

И распятия в изголовьях,

Словно шпаги.

Уходит глубже

Мир в поверья Средневековья.

В новейшем искусстве кино распознается алхимия:

Колдую в келье над ретортой

Я методично, как алхимик.

Мой замысел, пока что мертвый,

Появится на свет. Дав имя,

Рассудок, мускулы и кожу,

Я окружу его ландшафтом.

И правда обратится ложью,

И ложь легко сойдет за правду.

Фрагменты снов, обид, желаний,

Обмана, вымысла и были…

Я, словно врач, сшиваю ткани

И оживляю тело фильма.

Так, вероятно, Альбертус Магнус изготовлял своего андроида, и тот, по преданию, был уже совсем готов, но Фома Аквинский, некстати зашедший в келью учителя, в ужасе уничтожил искусственного человека. Но от подобного ужаса спасает, как ни странно, обжитое, сближающее пространство самоизоляции.

Вдох – и вбираю с жаждою

Чувств и причуд соцветие.

В меру фантазий каждого

Создан пейзаж бессмертия.

Отсюда воинствующая интимность этих стихов и этой прозы. Интимность отличается от исповедальности или от откровенности.

Интимность – это всего только предельная близость, когда другому открываешь то, что скрываешь от самого себя и воспринимаешь это уже через другого, когда неизвестно, кто ты, кто другой. «Зеркальный лабиринт» дарует такую интимность после смерти, но она намечается и при жизни:

Мой портрет на тризне облачен

В раму – на обложке черно-алой,

Он как щит встает перед мечом

(Не краснеют тени перед залом).