Тринадцатая

Кто знает, может быть, и в этой здоровой, на вид крепкой девочке таится тот же недуг. И наш лесной воздух, насыщенный смолой и хвоей, не может не принести ей пользы.

– Ишь ты!.. Чахоточная! Куда там! Щеки, того и гляди, лопнут от здоровья! – снова заворчала Ненилушка и вдруг, неожиданно всплеснув руками, отчаянно закричала:

– Глядите-кось, глядите, что наделала чахоточная ваша! Батюшки мои! Да где ж это ты портрет свой так попортила, государынька ты моя? – и, еще раз всплеснув руками, няня с проворством молоденькой девушки бросилась навстречу Коде, выбравшейся из чащи и тащившей за рога Болтушку.

Впрочем, появившаяся из леса девочка была сейчас настолько похожа на недавнюю Кодю, насколько может походить негритянка на жительницу европейской столицы.

Болтушка, кстати, ей не уступала. И девочка и овца были сплошь покрыты черными комьями грязи. Светлое платье Коди, белая шерсть овечки, руки и ноги девочки – все было чернее ночи. Зато маленькие плутовские глазенки девочки сверкали неподдельным восторгом, когда она, размахивая грязными руками, похожими на руки трубочиста, только что вылезшего из трубы, громко закричала, заставив снова отчаянно забеспокоиться сторожевых псов, Рябчика и Полкана:

– Это ничего! Мы немного искупались в канаве, но это ничего, уверяю вас!.

И она с торжественным видом вытолкнула вперед овечку.

– Ну, не башибузук ли? – в новом порыве отчаяния воскликнула няня, и ее круглые очки чуть совсем не соскочили с носа.

– Тринадцатая по счету девочка, вот отчего все это происходит. Тринадцатая она, нянюшка, а это не к добру, – приблизившись к старушке, тихо шепнула ей Маня Кузьмина.

– И личность, портрет свой, и платье, и ноги, все как есть в грязи изваляла, бесстыдница! – не слушая ее, причитала нянька.

– Ну, ничего, ничего, – успокаивала расходившуюся Ненилушку Марья Андреевна, – и лицо, и платье, и ноги можно вымыть… Кстати, приготовь-ка ванну для новенькой, нянюшка, я ее сейчас пришлю.

– Да уж ладно, присылайте, – отозвалась та, – да мыла побольше выдайте. Чтобы на трех трубочистов хватило мыла-то, а я уж вымою ее на славу! – приходя в свое обычное добродушное состояние, заключила няня.