Джанетта

Джим, упершись локтями в стол, посмотрел на меня и сказал:

– Выходит, и я должен так терзаться по поводу Пирса!

Я не знала, кто такой Пирс, и потому не поняла, что он имеет в виду.

– Если человеку улыбнется счастье, он не должен от него отказываться, – продолжала Эдит наставительным тоном. – Так говорила моя мама, когда я жалела Маргарет и обвиняла вас в том, что вы отняли ее богатство. Мама находит, что вы поступили бы очень глупо, если бы отказались от наследства, которое свалилось вам с неба.

Ах, Джанетта, как много хороших вещей у вас будет! Вероятно, для вас выписаны из Лондона прелестные платья, лучше, чем для Маргарет.

Вместо ответа я склонила голову на руки и зарыдала. Каждое слово Эдит точно ножом резало меня по сердцу. Разве моя сестра, мой отец могут любить меня после того, что случилось? Богатство было для меня пустым звуком. До сих пор я жила в бедности, почти в нищете и понятия не имела о жизни богатых людей. Несколько монеток представлялись мне огромным богатством, а мои желания… Я всегда страдала не от бедности, а от одиночества и жаждала не красивых нарядов, а ласки и любви, которых была лишена с детства.

Перемена в жизни грела меня надеждой на отцовскую ласку и любовь сестры, а это богатство, совершенно мне не нужное, кажется, хотело лишить меня всего, о чем я мечтала! Я не могла сдержать своих слез, но понимала, что напрасно пытаться объяснить другим их причину – меня все равно не поймут. Эдит с величайшим изумлением смотрела на меня, не зная, что сказать в утешение, а Джим подергивал мою косу, стараясь заставить меня взглянуть на него и улыбнуться.

– Вот какие странные эти альпийские девочки! – сказал он. – Кажется, они больше любят плакать, чем смеяться. Ну, Джанетточка, будет плакать, улыбнитесь! Мы затеем какую-нибудь веселую игру.

Но я никак не могла успокоиться и продолжала прятать заплаканное лицо, припав головой к столу, на который облокотилась руками. Наконец ко мне подошла Хильда и обняла меня.

– Пойдем со мной, – сказала она, внезапно переходя на «ты», – посидим вместе у камина. Ты устала. Пусть они играют одни.

Я с благодарностью последовала за ней, и мы уселись, обнявшись, у камина.

– Расскажи мне, что с тобой? – сказала Хильда. – Это облегчит душу. Тебе жалко было расставаться с домом, поэтому ты плачешь?

– О, нет, – отвечала я, всхлипывая, но уже слегка. – Там меня никто не любил. Я никогда не была так счастлива, как другие дети.