Капсула Шумлянского

Отпустил ее, отступил на угол кровати, с ужасом и надеждой глядя в упор. Серебрились атласные лямочки нежной сорочки, волосы мягко струились вокруг головы. Тело Лизы лежало совсем спокойно, но сама она находилась уже далеко.

Двадцать четвертого декабря предыдущего года снег летел вдоль сухого асфальта, белой мукой набивался между холодных щечек камней, блестящих на спусках набережной. Крошево льда мирно лежало вдоль берегов, оставляя зеркальную гладь лентой посередине. Яркие пятна огней плавали в этой воде празднично и невинно.

У Ипполита и Хлои, как повелось – хорошо и чисто. Хлоя грохочет на кухне, пища шипит на сковороде.

Альберт, что-то тихо под нос воркуя, садится в кресло, укрытое старой овчиной. Руку протягивает к маленькому графину. Блестящая капля скользит по стеклу и прячется между донышком и столом. Есть ли у капли свобода воли? Хочет ли бесполезно кануть в лужицу на столе? Беззвучно трясется пол, вибрируют в рамах стёкла оконные.

Кожу, сухую и тонкую, хочется снять, как кожуру банана. Хочется выбросить мозг, гремящий как внутренности матрёшки.

Альберт Шумлянский ведет по лицу рукой, глядя во двор. Люди входят в парадное – три ступеньки, а другие выходят обратно. Напоминает выдох и вдох. Этакая возня! Как же противны люди… Потные бороды, плотные животы. Стрелки на тонких чулках, мокрые взоры, рыхлые формы.

На краю стола – похоронная урна. На крышке блестит завитушками имя Лизы – украшение горькой правды.

Альберт смотрит на урну, трогая пальцем ухо, и говорит :

– Думаешь, ты – однозначно лучше? Но это глупо. В сущности, ты – это только ты.

Черные кудри на зимнем ветру и глаза в слезах: женщина, на которую стала бы Лиза похожа, если б не умерла. Слова растворились в ветре – он молча смотрел, как шевелятся губы, но расслышать слова не мог (и не очень хотел), но кивнул.

Должен, как все мы когда-нибудь будем должны.

Собственная оболочка стала ему тесна, мучительна. Он вскочил, рванулся в рабочую комнату, снова вернулся к урне и сел. Налил себе рюмку водки, поднес ко рту, но затем с гневным возгласом выплеснул в сторону мойки, нарисовав на полу мокрую загогулину.