День за два. Записки «карандаша» чеченской войны

Накрытая брезентом и со сварной, самодельной буржуйкой внутри, тёмная, она в общем-то была довольно жаркой, однако больше одного человека не вмещала. Париться из-за тесноты в ней не получалось, но смыть с себя всю грязь да постираться по возвращении с боевого, было вполне сносным. И даже бельевые вши пару ночей не издевались над нами, притихая на какое-то время, словно и не было их никогда. Но потом вновь загрызали. Впрочем, печки – прожарки из химроты, поглатывавшие не только нашу форму, но и целые матрацы, тоже спасали ненадолго.

Вот потому в бане прапорщика Арутюняна мы парились долго, и Татарин при каждом шлепке веником вскрикивал да довольно ругался на своём языке, а потом мстил, и я, уткнувшись лбом в деревянный полок, крепился из последних сил.

Мы выскакивали в предбанник, переводили дух, а потом забегали обратно и снова хлестали себя так, будто не было у нас иного желания, кроме как, чтобы с веника все листочки облетели. Мы выколачивали из себя всё своё плохое, неправильное прошлое.

– Жалко снега нет. Мы дома с отцом, как напаримся и в сугроб, разотрёмся, поорём и опять в парилку.

– Чё прям на улицу голые? – не поверил раскрасневшийся Гафур.

– Ну, да, – подтвердил я.

– А люди? Женщины? – Татарин, сомневаясь, продолжал на меня смотреть.

– А что люди? Мы же на задах, за баней, а по соседству, сразу за огородом у нас, старушенция древняя жила, так её разве удивишь? Чего она, голых мужиков не видела? К тому же слепая была. А по молодости, слышал, дед мой к ней загуливал, как бабка от него слиняла…

Когда к нам присоединился прапорщик Арутюнян, силы наши иссякли окончательно и всё, что мы могли, это только поддержать его, дабы он не поскользнулся из-за больной ноги и я всё отводил глаза от страшных красных шрамов на его ноге, но непослушный мой взгляд тут же настырно возвращался к голому изрезанному колену прапорщика.

Париться он не стал. Просто вымылся на нижней полке, и, с яростью растеревшись большими полотенцами да одевшись в форму, мы, довольные этим серым зимним днём, уже сидели за празднично накрытым столом и с аппетитом уплетали большие добротно прожаренные куски мяса.

Прапорщик беззлобно поругал нас за татуировки, мол, его не было, а то бы он нам за нарушение приказа, и быстро захмелев после третьего тоста, ушёл спать. Мы помогли ему добраться до кровати, а потом долго ещё сидели за столом да беседовали с тётушкой и её дочерями о жизни, о своих планах, о том, кто нас ждёт дома.