Иерихон

На ощупь – ржавое железо. Утонувшая лестница?

Кампари встал, осмотрел невредимый фонарь и, отступив к стене тоннеля, наткнулся каблуком на очередную балку – перпендикулярную остальным, более выпуклую и тонкую.

«Рельсы», мелькнуло в голове.

Ручей на глазах мелел и сужался. Догадка оказалась верна: вода, теперь едва доходившая до щиколоток, перекатывалась через склизкие, заросшие шпалы.

В источнике не было ничего примечательного: фонтанчик, бьющий из чёрной почвы, топкая лужа вокруг, а рельсы, громоздкие и неуклюжие, так непохожие на филигранные Линии, убегали дальше.

Кампари забыл проверить, насколько хорошо перенесли падение часы. Мокрые брюки неприятно липли к телу, сюртук повис двойной тяжестью, но холода он не чувствовал.

Где север и юг, он уже понятия не имел, снова и снова сворачивая вместе с рельсами, но скоро не осталось сомнений: он поднимался, радуясь отсутствию развилок – сколько бы он ни шагал и куда бы ни вышел (или НЕ вышел, вариант тупика тоже надо было учитывать), он легко вернётся к ручью.

Восхождение закончилось железной дверью. Между ней и землёй чернел зазор в ладонь шириной, позволяющий рельсам бежать вперёд. Луч фонаря заметался: ни намёка на замочную скважину, только грубая ручка-скоба.

Кампари потянул её на себя – заслон не двинулся, даже не скрипнул. Он налёг плечом, на случай если дверь открывается в другую сторону, – тоже безрезультатно. Ни на что не рассчитывая, Кампари снова схватил скобу. Что-то вонзилось в ладонь, но от изумления он не почувствовал боли: дверь открылась.

За ней была темнота, но не та же, что за спиной. Выход, без сомнения, был рядом, на Кампари обрушились запахи, перекрывшие сырость, затхлость и ржавчину, будто в проём под дверью воздух не проникал, а сейчас хлынул в коридор, как вода в прорванную плотину.

Он ринулся вперёд, навстречу воздушному потоку. Рельсы не кончались, но коридор обрывался в двадцати шагах. В десяти.

Квадрат светлеющего неба. Не того неба.

Кампари прислонился с стене тоннеля, с непривычной ясностью ощущая форму и объём своих лёгких. После стерильного воздуха Агломерации дышать здесь было трудно. Наверное, те же неудобства испытывает ребёнок, расставаясь с детским питанием.

Свежие, резкие, тошнотворные запахи. Все без исключения – знакомые, но забытые, ускользающие. Кампари долго стоял с закрытыми глазами, распластавшись по стене, упиваясь миражом свободы.

«Выпустите меня отсюда».