Студент

А что же делать, когда это уже стало частью моей сущности?

Кто-нибудь скажет: «Спорят только дураки и жулики». Я не был ни тем, ни другим. И не важно, по каким причинам, но с того дня я никогда не спорю. Не спорю – и всё тут. Что же всё-таки меня так сильно хватило и потрясло, чтобы изменить моё поведение на всю жизнь?

Дмитрий Байкалов оказался умней меня. Он правильно вжился в задачу, увидел её насквозь во всей её многогранности и многомерности. Она же, в свою очередь, жила в нём, вибрировала и извивалась внутри него, создавая божественную созидательную музыку, будто в зале филармонии играет целый большой симфонический оркестр.

А я? Я следовал обманчивым миражам одинокой гнусавой флейты, которая к тому же ещё и сильно фальшивила, а в финале вообще оказалась гобоем. Моё решение задачи оказалось неверным. Я с задачей не справился. Даже если бы это была действительно флейта, а не гобой – так Нобелевскую премию не получают, такая лжефлейта не приведёт меня к ней.

То, что Ландау и Капица могли, имели право быть умней меня, я признавал, и это мне никак не мешало в жизни. Им можно, они академики и, бесспорно, самые что ни на есть настоящие лауреаты Нобелевской премии.

Были в моей жизни и другие расфуфыренные отличники. Но глядя на них или разговаривая с ними, мне было трудно представить себе, что они умнее меня.

А вот про Димку я никогда так не думал. Чем-то неуловимым он всё-таки отличался от других. И теперь, после объективного и убедительного теста, не о чем даже и говорить: он умный. А главное, он умнее меня. Это бесспорно.

Пройдут годы, и обязательно найдётся задачка, которая окажется ему не под силу, а я её одолею. Я справлюсь с ней, а Димка – нет. Но ничто уже не сможет изменить того, что Димка умней меня.

Миллионы людей нашей планеты мечтали на каком-то этапе жизни получить Нобелевскую премию. Среди этих миллионов, бесспорно, были все студенты нашего факультета, за исключением Вани Добровольского. Ваня всегда смотрел в спину Ломоносову и был его последователем. Он не признавал ничего заграничного, даже уравнение Ван-дер-Ваальса вызывало у него тошноту.