Зеркало для Марины. Повесть

А я прикидывал – хватит ли денег еще и на набор красок. Хватило.

Возможно, жена бы смирилась и начала новую жизнь. Женская практичность меня всегда поражала. Но мое присутствие все меняло. Я упустил дочь из виду в парке, полном людей. Вернулся когда ее уже не было. Виноват я и больше никто.

– Не виню тебя. Не виню, – Настя укладывала вещи в чемодан, с которым когда-то мечтала съездить на море. – Но – не могу. Просто не могу тут, с тобой… – и замолкла. Проговорилась.

Я понимал. Я и сам не мог – с собой. Весь год я был оцепенелым, отлитым из куска грубого шершавого металла.

Мог двигаться, что-то чувствовать, но всегда с трудом, скрежетом и лязгом.

– Лучше б ты запил, – в сердцах как-то кинула Настя. Забыл, когда это было – полгода спустя? Больше? Я пробовал. Бесполезно – водка входила, а потом, спустя время, устремлялась наружу, желудок выворачивался, горло выжигало рвотой. Попытки напиться приводили меня лишь к унитазу, но никак не к желаемому – опьянения не наступало, а вместо него тут же поджидало вдвойне унизительное похмелье.

Тогда это забылось, как и многие другие попытки перестать помнить. Теперь, с уходом Насти (я всех потерял, я – папаша-растеряша), в момент, когда за Настей закрылась дверь, я решил выпить.

В холодильнике от прежних экспериментов застоялась половина бутылки. Что-то крепкое, жгучее. Губы схватили горлышко, и жидкость опрокинулась внутрь – туда, по пищеводу, вдоль неизвестных мне трубок, через кишечник, в кровь, в сердце, в душу…

Очнулся за рулем.

Я куда-то ехал. В правом ряду, включив все фары. Одетый по сезону – пальто, ботинки. Помню, даже перчатки были на руках. А руки были на руле. Больше всего меня забавляли фонари – свет их то и дело растягивался в линии, которые опутывали дорогу. Такие же линии рисовали рубины стоп-сигналов впереди. Куда я ехал? Вслед Насте? На поиски Марины?

Какие возможны поиски – после года посещений того парка, после месяцев опознаний чужих найденных детей. Никогда я не видел столько детей – изможденных, готовых вновь вырваться или счастливых в своей обнаруженности.

Тогда, глядя на родителей, что прижимали эти детские головки к себе, а порой и отвешивали им хрусткие подзатыльники, тогда-то я их возненавидел. Всех – потерянных и найденных, убежавших и возвращенных. И даже мертвых, чьи тельца порой умещались на половинке морговской каталки, темнея под голубыми простынями – их я ненавидел, также как и живых. Они хотя бы нашлись.

Засверкали опоры моста.