Водоворот

Но теперь обстоятельства изменились, надо спасаться. Где спонсоры? Их становится только меньше.

– Я постоянно веду с кем-то переговоры. Но никто не желает нам помогать. Наш театр слишком мал и незаметен, нас спонсировать нет никакой выгоды. Посадочных мест немного и заполняются в самом лучшем случае наполовину, пишут о нас мало и редко хорошо. Кто станет вкладывать деньги в такой проект.

Какое-то время Любашин угрюмо молчал, он прекрасно сознавал правоту своего финансового директора. Как и свою вину; за годы своего директорства он мало, что сделал для изменения ситуации к лучшему.

– Что же делать, Яков? – спросил он.

– У нас есть почти полгода. Надо за это время все кардинально изменить.

– Легко сказать, – хмыкнул Любашин. – Как ты себе это представляешь?

– Я давно об этом размышлял, Николай. Нам срочно нужен новый главный режиссер.

– Ты запамятовал, у нас есть главный режиссер – Егор Тимощук.

– Во-первых, он не главный, а лишь исполняет его обязанности.

– Чем тебя Тимощук не устраивает? Я знаю, ты его не любишь, потому что он антисемит.

– Антисемит, – кивнул головой Блюмкин. – Но мало ли в мире антисемитов, всех не любить – никаких сил не хватит. Я не люблю его, потому что мне он не нравится, как режиссер. Как говорят в некоторых кругах, он не дает кассы. И уверяю тебя, не даст. Понимаю, он твой протеже, но сейчас не то время, когда следует исходить из таких критериев.

– Положим, протеже он не мой, а Дивеевой. Ладно, ты прав, – неохотно признал Любашин. – но представляешь, как взбеленится Валерия, если мы его переведем просто в режиссеры. Она и без того регулярно выражает недовольство, что я его официально не делаю главным.

– Знаешь, когда театр закроется, негодование нашей примы потеряет всякое значение. А если идти на поводу у нее, это непременно случится. Или ты в этом сомневаешься?

– Уже не сомневаюсь, – вздохнул Любашин.

Какое-то время Блюмкин молчал.

– Мне вчера стала известна одна новость. Пока о ней никто не знает, но мой знакомый финансовый директор из одного театра сообщил мне ее по секрету.

– Давай выкладывай, – нетерпеливо призвал Любашин, так как Блюмкин замолчал.

– Из Большого Академического театра увольняется Юхнов. Точнее, на самом деле его увольняют.