Последний молот

Сталь доспехов и кольчуг в большинстве своём рассыпалась ржой, подобно цепям что ещё недавно сковывали приговорённую. А тела сведённые судорогой покрылись сотнями нарывов и гнойных язв. Пронзительный крик воинов быстро утих, сменившись хриплым бульканьем, их рты широко распахнулись, исторгая помешанную на желчь кровь. Тот-же конец ожидал и остальных верноподданных стражей оцепления, вставших на пути эльфийки Сожженные дети предали их той же незавидной никому участи распада тленом.

– Замолкни, нечего сотрясать воздух пустыми молитвами.

Он не слышит тебя, твой Илир. Оглядись больной кровопийца, узри, что сотворил от его имени. – поддев пальцем подбородок истово лепетавшего молитву священника приговорённая подняла его голову.

– Его могущество безмерно, как и не ведает преград свет, принесённый дланью его, его пророком. – святоша что ещё недавно казался несокрушимым в своей вере. Тот, что недрогнувшей рукой запалил под привязанными детьми хворост, сглотнув, обвёл этих окруживших его малышей полным ужаса взором.

Вздрагивая от увиденных пред ним личин, обгоревших местами до самых костей, навечно застывших в нестерпимой муке.

Он боялся этих ликов, но не так сильно, как возвышавшуюся над ними Эльфийку. Но не в силах противиться ужасной мощи, что ровно раскаленный прут давила его подбородок вверх, он задрал голову выше. Не в силах даже прикрыть глаза, встретившись взором с её кровавыми очами на ещё недавно прекрасном лице, являвшим ныне миру все самое темное, что в нём есть.

– Знай же, что сердце моё чисто и предлежит свету принёсённому им.

 – запинаясь, пробормотал пастырь, соскребая по закоулкам души остатки веры. – Я не боюсь смерти, тьмы исчадие, ибо предстану пред глазами пророка его Илира пречистого безгрешным.

– Смерти? – издевательский хохот переродившейся болью отразился во всём худосочном теле священника. – Нет, не будет тебе покоя, отныне ты слуга, мой и телом, и духом! А мучения коим ты в угоду своей ложной святости, своей темной натуре звериной, подвергал невинных станут частью тебя.

Запрокинув голову, проповедник захлебнулся криком муки, едва словно снаряд, выпущенный из пращи разбивая ребра, его кровоточащее, но бьющееся сердце вырвалось из груди. Повиснув в воздухе, словно удерживаемое незримыми нитями, простертой над ним рукою полуэльфийки со скрученными пальцами.

– Даже сердце твоё отныне моё.

Он должен был умереть, разум объятый волнами агонии твердил эту нехитрую истину, но жизнь упрямо не покидало тело.