Из музыки и тишины

Снега нынче так мало, совсем беда.

Все в этом мире не совершенно:

уму не хватает сердца, а сердцу – ума,

но привыкаешь и к этому постепенно.

Между понять и принять – адово время:

что ни секунда, то снова удар под дых.

письма несут слова, но не бремя,

в бумажных и терпеливых руках своих.

Да, я знаю: не раскисать, нельзя никак.

Буду переживать, как переживают зимы.

Как ты там без меня, я знаю и так:

дни в одиночку чертовски невыносимы.

#серафима

Я рисую в своём альбоме.

И потом иногда сворачиваю листок письмом.

А ещё я рисую на обоях в родительской спальне,

мама охает, а папа говорит, что так натуральней.

Я рисую всегда Серафима. У него шесть крыл.

Он большой, сильный и добрый.

И всех злых победил.

Его крылья гребнем, одно за другим в спине —

так всегда говорила моя бабушка мне.

Я её люблю сто тыщ раз. Всегда-привсегда.

Ну и что, что говорят про неё «умерла»?

Я рисую всегда Серафима. Он мой почтальон.

Он летает к тому, кто его придумал и кем рождён,

а потом он спускается мне в альбом

и про бабушку говорит,

что у неё дела хорошо, и спина даже не болит.

А ещё иногда, когда сплю, то вижу ее во сне,

и она мне даёт потрогать крылья в своей спине.

#сны

Я летаю ночами на чартерном рейсе

к раскалённым владениям Бетельге?йзе,

и сижу на краешке Пояса Ориона,

подбородок в колени, позою эмбриона.

Чуть позднее приходит седой звездочёт,

и мы курим трубку полвечности напролёт.

Говорим о снах, Гончих псах, о мигрени

и о том, как луна удлиняет густые тени.

Он плетёт туманность из звёздных нитей,

я ему говорю о жизни, как череде событий,

что зима, конец года, и все подводят итоги.

Он смеётся и стелет туманность себе под ноги.

Я ему говорю, что звезды – наш талисман,

он подносит спичку, и загорается Альдебаран,

а потом мы поём и, думая о своём, замолкаем.

«Что же будет?» – спрашиваю,

он улыбается: «Скоро узнаем».

#заговор

Как темнела в озере сырая вода,

да улетала ласточка из гнезда,

уносила хвори за дикий лес,

улетала солнцу наперерез.

Как стояла синяя ель в земле,

истекала смолой в вековом стволе,

и стекали горести с ней во тьму,

да не знать беды больше никому.

Как лежали опустелыми те пески,

эдельвейс на камне рос вопреки,

не бывать кукушатам под родным крылом,

не бывать лихому да на живом.