[Не]глиняные

Ты говоришь, я обязан,

просто обязан,

может быть, прямо сейчас

сесть написать роман о Пилате.

Ты даже знаешь, как я начну:

«В белом плаще с кровавым подбоем…»

Мир обретает сходство с ночной Иудеей;

тень привычным движением

льёт из чаши во фрукты

первый глоток – богам.

*

Я не выигрывал денег

и не снимал в цоколе комнат

с печкой и окнами в уровень туфель,

дивных туфель с накладками в виде бантов,

не был историком,

просто писал стихи.

Встретились мы с тобою вовсе не в переулке,

ты не несла мимозы в руках и не бросала их в грязь,

и всё же…

*

Были осенние парки,

были жёлтые листья, лужи, свет фонарей,

дробящий время

на прошлое и настоящее,

на то, что было, и то, что есть,

словно художник поверх одной

писал совершенно другую картину.

Мне иногда казалось:

ты замужем за инженером,

мы встречаемся тайно,

едим печёный картофель,

пока под дождём бушует сирень.

Я задавался вопросом,

видишь ли это ты?

Ты улыбалась лукаво,

видела наше общее завтра

в интеллигентных парах

где-нибудь в библиотеке.

Здесь – седовласый мужчина

(вовсе не в римском панцире,

без портсигара и свиты)

спутнице тихо шептал

тонкости интернета;

там, где я был, – я видел только тебя,

может, ещё печеный картофель,

гроздья теряющий куст сирени,

тень с чашей в руке;

думал, что кровь – это важно,

как полнолуние в мае,

может, как стук калитки,

если сидишь и ждёшь.

Ты говорила, что я обязан,

просто обязан,

может быть, прямо сейчас

сесть написать роман о Пилате.

Я – глядел на тебя,

я – молчал.

Свет фонарей уходил в перспективу,

жёлтыми нитями связывая реальность

с чем-то большим.

*

После того была тьма –

древняя, грозная, – цвета чернил,

цвета вины, которая –

только на мне.

Сильно горела щека,

я – стоял и курил и думал.

Думал: вопросы крови сложнее –

сложнее вопросов жизни и смерти,

поступка и воздаяния,

сложнее боли, когда не спасают

вино и прохлада.

Свет фонарей исчез,

отдробил пространство и время,

оставив лишь чёрный холст,

может, пустую раму.