Сердце Демидина

– О чём хотел поговорить?

– Мой Понятых разрабатывал древлян Демидина. Он думает, что Демидин заранее знал, что Понятых будет направлен к древлянам.

– В самом деле? И как Понятых это объясняет?

– Думает, что Демидин – способный экстрасенс.

Жук прошёлся по комнате.

– А ты как думаешь? – спросил он.

Старший лейтенант Коньков замялся. Казалось бы, ответ очевиден – каким-то образом Демидину удаётся быть в курсе секретной информации и нужно бить тревогу, но Жук выглядел спокойным и снисходительным. Вдруг Конькова осенило:

– Демидин наш человек?

– Конечно.

– Но зачем, Андрей Андреевич? – удивился Коньков. – Ведь без Демидина древляне нежизнеспособны. Зачем создавать неформальные группировки, когда их и так всё больше и больше?

– Действительно, зачем создавать свои? – повторил вопрос Жук. – В стране и так плодятся тысячи всех этих кришнаитов, каратистов, масонов – и это ещё цветочки. Можно было бы разом понаделать из них гербариев, но руководство… – Андрей Андреевич развёл руками.

– Так что же делать, Андрей Андреевич? – спросил Коньков.

– Смотреть правде в глаза, – строго сказал Жук. – А правда в том, что эту лавину нам не остановить. А если лавину нельзя остановить, её нужно… направить. Подожди-ка меня.

Жук запер свою папку в сейф и вышел из кабинета.

Коньков посидел, разглядывая портрет Дзержинского, афганские горы и сейф. Потом встал, подошёл к окну, прищурился и вгляделся в далёкую уличную суету. Вот торопится в потоке прохожих женщина с коляской. Вон мужчина прислонился к столбу, и мимо него ковыляет старушка. Конькову приходилось напрягать зрение, чтобы их разглядеть, и стоило ему расслабить глаза, как человеческие фигуры исчезали в общем потоке.

Никто из этих людей не мог знать, что через площадь на них глядит хрупкий молодой человек в штатской одежде.

«Это – центр Москвы, – думал Коньков. – Москва – сердце самой мощной страны в мире. Мы, чекисты, – нервы этой мощи, её фокус, мы – сама эта мощь, осознающая и строящая себя. Если даже у нас не хватает людей, чтобы это всё контролировать, значит, наша страна больна. Но не может быть, чтобы мы не нашли выход…»

Прищуриваясь, Коньков принялся раскачиваться на каблуках, невольно копируя начальство.