Избранное-1. Итого: из разных книг за четверть века

Один гад ему на одно вдруг жалуется, другой – на другое… Известное дело: на «губе» сидеть кому охота?

Лейтенантик-докторишка и расклеился: тому таблетки выдает, другому осмотр терапевта назначает и обоим диагнозы пишет – прямо в записках об арестовании! И, главное, резво так, я даже перехватить у него эти бумажки не успел.

– Чего ж ты, – говорю ему, – делаешь?! Головой, – говорю, – подумай: разве ж их теперь с такими сопроводиловками на «кичу» посадишь?

А он отвечает:

– Вылечатся, тогда и посадите.

И улыбается радостно, через очки свои дурацкие.

– Да-к, сейчас садить-то надо, как ты не поймешь, лейтенант? Начальство приказало: прямо сей-час и садить! Не-мед-лен-но. Понятно тебе?

А докторишка этот – удила закусил, и ни в какую. Что-то там – не то совесть, не то еще чего – не позволяет ему про больного человека писать, что здоровый. Объяснял я ему, объяснял, да что толку? Тем более – запись уже не переправишь…

Ну, ладно, увел я арестантиков своих «болезных».

Пяти минут не проходит – шум, гам, тарарам: вызывают этого принципиалиста аж к самому начальнику штаба! На ковер.

И прям с порога, естественно, принимается начальство наше вполне грамотно ему втолковывать – что почем. Объяснять ему начинает, что он глубоко неправ. Что не ему, дураку, поучать старших – кого и когда сажать. Что сверху гораздо виднее, чем из того места, из которого он тут высовывается. И что служба его только пока начинается, а с таким началом служить ему будет ой как несладко, потому как служебного чутья у него никакого до сих пор нет, напрочь отсутствует.

– Чутья, может, и нет, а чуткость к людям – есть… – ляпает в ответ докторишка этот на свою голову.

Вот когда только по-настоящему и началось!

Я даже от двери отпрыгнул – подальше. Не дай бог откроется, тогда и мне сдуру перепасть может. Только и в конце коридора это громыхание слыхать было, хотя вроде бы стены у нас – толстые…

Проходит время, зовут туда же, в кабинет, флагманского врача.

Вышел он от них – красный, как из бани – очки, и те будто вспотели. Губы дрожат, едва сдерживается, но – гордый: на своем достоял, запись в сопроводиловке не исправил!

А чего, спрашивается, добился?

Ну, про службу дальнейшую говорить не буду, время еще покажет, какая у начальства память.

А что до дела, так все равно ведь – не по его вышло.