Осень в Калифорнии

Она на шпильках (весна все-таки, снег тает) старательно обходила лужи, он – в черных видавших виды ботинках шагал прямо по колкой воде, стараясь не брызгаться, но все равно мутные струйки выскакивали во все стороны из-под его подошв, и казалось, что он это делает нарочно.

– А Мирра не рассердится, что ты пошел меня провожать? – вдруг спросила Люся и посмотрела на Селима как-то чуть сбоку, не то чтобы вызывающе, но с подначкой.

Вопрос застал Селима врасплох, он покраснел и, прошлепав по очередной луже, пренебрежительно пробасил:

– А чего ей сердиться, мы с ней просто дружим, книжки обсуждаем, кино.

Оседлав любимого конька, Селим успокоился и поскакал по проторенной дорожке. Девочка вполне могла задать вопрос этому любителю искусства: «А мы с тобой что, будем не просто дружить?» Но – не задала.

Селим, согласившись проводить Люсю, поначалу страшно перетрусил, причем боялся он не Эдика – о возможном гневе бывшего Люсиного дружка он даже не подумал, он опасался, что у него опять не возникнет ожидаемого «телесного волнения» – учащенного сердцебиения, слабины в коленках, не пересохнет во рту, без чего настоящей влюбленности не бывает.

Как бы то ни было, их новая дружба не ограничилась одними провожаниями. Люся незаметно, но по-деловому взяла дело в свои руки. Они теперь не только сидели за одной партой, Селим успел побывать у Люси дома. Тяжелая мебель (и пища), хрусталь и китайский ковер на стене, обретавшиеся в добротной, жарко натопленной квартире капитана внутренних войск Петра Ивановича Трошкина, произвели на него несколько удручающее впечатление, но на взаимоотношения с Люсей не повлияли, скорее, напротив – в каком-то смысле укрепили их и по-своему узаконили.

Как-то раз Люся, задумчиво растягивая слова, неожиданно сказала:

– А я твою маму и сестру один раз зимой в Центральном универмаге видела. У твоей мамы очень красивая шуба… такой мех…

Селим, обычно чутко реагирующий на пошлость, промолчал и, пожав по привычке плечами, безразлично произнес:

– Кажется, норка, не знаю точно.