Паутина

– Спрашивали? – произнесла она тихимъ голосомъ, держа опущенными богатыя темныя р?сницы, единственную красоту своего пожилого, увядшаго, бл?днаго, съ лезвiеподобнымъ носомъ, лица. Эта монашенская манера, держать глаза свои скрытыми подъ р?сницами и опущенными долу, придавала испитымъ, тощимъ чертамъ женщины характеръ какой-то лживой иконописности.

– Да, – хмуро отозвался, дописывая страницу, Симеонъ. – Очень радъ, что ты еще не ушла. Запри дверь, Епистимiя, чтобы намъ не пом?шали. И садись. Поближе. Вотъ сюда.

Епистимiя весьма свободно заняла м?сто въ томъ самомъ кресл?, въ которомъ только что передъ т?мъ тонулъ горбатый Вендль, и ждала, сидя, подъ темнос?рымъ платкомъ своимъ, прямо, тонко, точно ее перпендикулярнымъ стальнымъ шестомъ водрузили на плоскости кресла для опытовъ какихъ-нибудь, и – чтобы не отсыр?лъ аппаратъ – окутали его матерiей. Симеонъ кончилъ письмо и вложилъ его въ конвертъ… Епистимiя вид?ла, что онъ волнуется и не случайно, a нарочно изб?гаетъ смотр?ть на нее. Легкая улыбка скользнула по ея синеватымъ, отжившимъ, въ ниточку сжатымъ, губамъ.

– Да… такъ вотъ видишь ли, – заговорилъ Симеонъ, все такъ же не глядя въ ея сторону, – видишь ли…

– Покуда, ничего не вижу, – возразила женщина.

Тогда Симеонъ разсердился, побур?лъ лицомъ и отрубилъ съ грубымъ вызовомъ:

– По городу въ трубы трубятъ, будто мы съ тобою украли зав?щанiе, которое дядя оставилъ въ пользу Васьки Мерезова.

Въ иконописномъ лиц? не дрогнула ни одна жилка. Епистимiя чуть поправила бл?дною, узкою, точно нерасправленная лайковая перчатка, рукою темнос?рый платокъ на острыхъ плечахъ своихъ и спросила:

– Такъ что же?

– Я не кралъ, – проворчалъ Симеонъ, продолжая изб?гать взглядомъ лица ея, и наклеилъ марку на конвертъ.

Епистимiя улыбнулась, задрожавъ острымъ подбородкомъ.

– Значитъ, вамъ не о чемъ и безпокоиться, – сказала она. – Кто воръ, того и печаль.

Но Симеонъ ударилъ ладонью по столу.

– A сплетня откуда? – вскричалъ онъ.

Епистимiя равнодушно завернулась въ платокъ свой.

– Почемъ я могу знать? – сказала она. – Не отъ меня.

Теперь Симеонъ ей прямо въ лицо – грозно, пристально смотр?лъ, вертя въ рук? тяжелую ясеневую линейку. Ни взоръ этотъ, ни жестъ, откровенно злобный, о большомъ, сдержанномъ гн?в? говорящiй, не отразились, однако, на женщин? въ платк? какимъ либо зам?тнымъ впечатл?нiемъ.

– Горе теб?, если ты продала меня врагамъ моимъ, – съ удушьемъ въ голос? произнесъ Симеонъ.