Проклятие

Поди-ж ты – живу да живу и конца краю нет… А стар: спина на погоду во как гудет, а живу! Скажи-ж ты на милость – конца краю нет!..

Феня приходила к нему, садилась около и плакала. Сначала молча, потом начинала причитать и в этих причитаниях изливала всю наболевшую, обиженную душу. Старик молча слушал, кряхтел и кивал лысой головой.

– Жисть, жисть… Все помрем, что же… Зажился, конца краю нет!..

Может быть, он и не понимал толком, о чем плакала Феня, а, может быть, в его утомительно долгой жизни слишком много было слез, чтобы отвечать на них сочувствием и утешением.

А может, он просто не слушал того, что ему говорили, занятый своими мыслями и своей догорающей жизнью… Но около него было легко, потому что не было в нем враждебности, как не было и сочувствия.

– А они-то, они, – плакала Феня, – не глядят даже… Марья намедни встретилась, фыркнула носом, морду отворотила… А прежде сама улещала – чего, мол, иди спать-то, он худого не сделает, он не такой! А теперь ищи… Кто-ж не ходит – все девки наши по гумнам с парнями спят, одначе, парни себя соблюдают!.

. А он охальник… Ушел! В город, говорят, на лесном заводе… А она фырчит…

Старик качал головой и разводил руками.

– Поди-ж ты – зажился! – бормотал он сухими провалившимися губами. – Помню, как царю Николаю на престол ступить – мальчонкой тогда был, еще бунт вышел тогда – которому на царстве сидеть, тоже вот солдата нашей роты в некруты угнали… Девка-то пропита была, ладились свадьбу играть – потом не стерпела… После тот вернулся – болесть что ли в его открылась, а она-то в петлю… Давно было, страсть давно… Зажился, зажился – прямо, так сказать надо, конца краю нет…

– А тут-то – Яшечка-то – смирненький, тихонький, – плакала Феня, – книжки читает!.

. Жисть, жисть какая! Да ведь не он, он не поглядел бы, он добрый, он знает как – тоже к Доньке Сибировой, хоть и тихонькой, ночевать в овин бегал, да его-то лихори… что мои злодеи!.. А ведь жисть-то какая – Господи! Книжки читает…

Она поникла головой и тихо, беззвучно плакала, а старик грел костлявые плечи и шептал что-то: может молился, а может просто жевал сухими омертвевшими губами.

А вечером Феня лежала у себя в амбаре и глядела широко открытыми испуганными глазами.

Так же голубым квадратом открытой двери глядела пахучая ночь и чутко слушала одинокие мысли. Где-то внизу, под полом, неутомимо трещала медведка, занятая своей невидимой работой. И дальняя собака, вспугнутая загулявшим, пьяно оравшим мужиком, выла надрывисто и жутко.