Горькая потеря

Тебе не будет больно… – и, осторожно придерживая ее запрокидывающуюся назад голову, опустился на колено, чтобы позволить обмякшему телу осесть на бордовый ковер.

– Как же я тебя ненавижу, – прошептал Охотник, тоже сползая по стене на пол.

– Мерзкое чувство, правда? – Рамис поднял на него полнящийся кровью взгляд.

– Ненависть?

– Ты так ничего и не понял, – вампир выглядел расстроенным, когда поправлял разметавшиеся по ковру пряди окрашенных в красновато–каштановый цвет волос своей жертвы. Закрыв ее остекленевшие глаза, Рамис выпрямился.

– Что ты пытаешься донести до меня все эти годы? – собеседник стянул с головы широкий капюшон толстовки. На лице Райса, а это был именно он, отразилось такое отчаяние и… глупость, что хладному стало смешно.

– Ты сказал ненависть? – спросил Рамис. – Ненависть – хорошее чувство, оно помогает удержаться в здравом уме. Ты хочешь знать, ненавижу ли я тебя? Это не так. Ненавидят людей, а ты не человек, ты – Охотник.

– Теперь нет…

– И не был никогда человеком, – усмехнулся вампир.

– Думаешь, я не чувствую этого?

– Ты не чувствуешь другого, – в мгновение ока хладный оказался совсем близко и навис над Охотником точно скала. – И я буду рядом, пока ты не поймешь это, не ощутишь всеми фибрами души.

– Что?! – вскочил Райс, толкая вампира в грудь. – Что я должен почувствовать? Скажи! Скажи…

– Беспомощность, – ответил Рамис.

– Я просто выполнял долг! – заорал Райс. – Работу, которую от меня требовали. Был приказ и я подчинялся.

– Утешай себя этим, – прошипел ему в лицо хладный, щелкнув клыками в дюйме от кончика носа собеседника, что заставило Охотника вздрогнуть, но не отшатнуться.

– Это не честно, – покачал головой Райс.

– А здесь я с тобой согласен, – улыбнулся вампир. – Зато как весело.

– Весело? – переспросил Охотник.

– Да, если тебя это злит, – без зазрения совести осклабился вампир. – А тебя это зли–ит.

– Ты можешь убить всех в этом городе, Рамис, – уже спокойнее ответил ему собеседник. – Можешь, стереть с лица Земли целые народы, но это не вернет…

– Даже имени не произноси, – схватил его за шиворот Рамис. Голос его налился металлом, утратив прежнюю снисходительность и покровительственную иронию.