Жизнь и смерть Гая Юлия Цезаря

А этот человек теперь – бог, неколебимый,

Оставил Кассия унынью

И должен гнуть теперь пред ним я спину,

Когда вдруг Цезарь нехотя кивнул

Иль на кого взглянул.

Его трясло ещё тогда, и лихорадкой адской,

Когда он был в земле испанской,

И вот когда на нас там наступали те враги,

Его трясло так от войны:

И это правда – бог весь трясся от натуги,

Пищали мухой разноцветной его тонюсенькие губы,

А на глазах, в бровях изгибом, от коих трепетали и всем миром,

Блеск пропал:

И слышал его «ах», как он стонал —

Тот, кто на все языках приказывал из Рима

И речью отмечал себя, его записывали в книгах,

Что наконец он вскрикнул от усилий:

«Ну, дайте что-нибудь мне выпить, ну, Титиний».

Как мелкая девчонка.

О, боги, и что же удивило,

Как, слабохарактерный мужчина,

Имеет право управлять он всемогущим миром

И пальмовую ветвь держать, и почему

только дано ему?

Трубят фанфары и процветать кричат.

БРУТ

И снова слышится всеобщий шум и гам!

Теперь я верю, аплодисменты там,

На ту часть новых почестей, что так желал,

Уже, похоже, Цезарь наш себе забрал.

КАССИЙ

Ну почему же сей мужчина перешагнул ограниченья мира,

Восстал, как недоступный Колосс, – а мы, как мелюзга, что и не слышен голос,

Гуляем между ног, заглядывая в рот.

Чтоб обрести потом могильный холм.

Мужи в былые времена в своих угодьях были сами господа:

Эти просчёты, дорогой Брут, совсем не наш подзвёздный путь,

Но в собственном расчёте – мы что, из мелкой сотни.

Брут и Цезарь: и что в том Цезарь должен.

И почему не ваше имя громче?

Вы слитно напишите их сейчас,

И будет вашему величие тотчас.

Его произнесите вслух устами,

Измерьте его тяжесть; и оно, как заклинанье,

Дух Брута станет, точно Цезарь, смелым.

Отныне имя всех богов в одном целом,

Поднимет так, как мясо Цезарю несут на прокорм,

И он возрос вот на чём,

и так велик ли трон?

А с возрастом и ты покроешься стыдом!

О, Рим, твои теряются потомков благородные кровинки!

Когда наступят времена, то все одним потоком сгинут,

Но что спасительного дела будет знаменитей?

Когда толкуются слова свободы в Риме,

Что толстая стена

Лишь одного спасать должна?

Теперь создали столь обширный Рим,

Внутри в нём помещается, но лишь человек один.

О, ты и я имеем сердце,

Которому наши отцы даруют средства,

Однажды будет Брут,

Что нравом станет крут.