Тридцать три. Poetry of the World in Russian

Но нас тянет к молодым мертвым; мы любим

Пренебрегая краткостью жизни

Доводить себя ошибками до изнеможения.

Это как тёмные изгороди,

примиряющие дух с сердцем – потому что

они окончательны, как голос огранённый другим голосом, это

сердце, наше сердце, которое не размышляет о том, что рождается,

оставляя на пути притягательную розу, которую судьи любят

по той же причине.

Путешествие Александра в Индию

С одного конца земли – на другой

вы брели по бесконечной жизни:

изгнанники, страдающие от благочестивой ревности

и бесцельной веры,

арестанты труда, любовники, ворующие лицо любимой.

Вас сопровождали следы тех, у кого нет тени,

глаза, не знающие подлости,

шум железа, звенящего в битве, утвердившей величие

ребячливого Александра, взирающего на Гавгамелы.

Вы отправились в портал перехода на Восток,

не оставляя следов, продолжая наблюдать непрерывно,

и к первой зиме, кардиналами её праха,

приступили к бесконечному походу вторжения

в историю, у которой нет конца.

Вам пришлось узнать, что вечная юность сосны

заметней сквозь слёзы,

что разрушение имён в пасмурном настроении

измеряется без веревок,

а морской бриз благоприятней во вторую Зиму.

Взамен вы преследовали фортуну,

правящую случайным человеком,

прячущимся в мраморных дворцах,

составленных из камней неудачи,

по которым никто никогда прежде не ступал.

Третья Зима открыла вам новое полушарие, а к четвёртой

при отсутствии идеи войны или приказа изменять границы мира

вы решили заняться украшением акведуков покровом ручьёв,

возлежа у бассейна в затянувшейся лихорадке сумерек.

Куда бы вы ни подошли на своём бесцельном пути,

Вам не находилось места, кроме того,

которое исчезает в холодном рассудке,

разветвляющемся, становясь паутиной,

требующей от вас идти дальше, чтобы проходить везде.

И к пятой Зиме, и к шестой, вы наложили швы на раны,

превратив свою кожу в подобие речных изгибов, приветствуя то

что разваливается и, наконец, стали способны со своей верой

мигрантов-ниндзя, к пониманию того,

что всё было потеряно раньше —

в других местах, а до того – ещё в других, и так —

каждое утро, завершающимся другим утром – неопределённо,

как одуванчик – зуб льва, угнетённый поисками

истощившихся жилок неупокоенных.