Инспектор Лосев

Но держится Мушанский пока что спокойно, даже чуть презрительно.

– Садитесь, – тоже очень спокойно говорит Кузьмич. – Кроме протокола, – предупреждает он, – запись ведет магнитофон.

– Техническая революция, – усмехается Мушанский. – И у вас тоже, оказывается. Поздравляю.

И он отвешивает шутовской поклон.

– А паясничать не советую, – предупреждает Кузьмич. – И для начала назовите вашу фамилию, имя.

– Кротков Георгий…

Но Кузьмич обрывает его:

– Не надо. Не надо называть все семь фамилий. Достаточно будет только одной, первой.

Тон у Кузьмича буднично-спокойный, без тени раздражения, он скорее дает совет, чем приказывает. Мушанский несколько мгновений пристально, не мигая, смотрит на него, потом отрывисто спрашивает:

– А все семь вас не интересуют?

– Нет, – отвечает Кузьмич. – Надо, чтобы на этот раз вас судили под настоящей фамилией. В последний раз, я надеюсь.

– Это почему же в последний? – настораживается Мушанский.

– Так я надеюсь.

– Почему вы так надеетесь?! – срывается на крик Мушанский.

 – Почему, я вас спрашиваю?!

О, как расшатались у него нервы, как он боится этого нового суда, где он будет фигурировать не только как вор, но, может быть, и как убийца! Кузьмич, однако, и бровью не ведет.

– Спрашивать буду я, – спокойно произносит он. – Только я. А вы будете отвечать. Причем правду. Вранье не пройдет, предупреждаю. Итак, ваша настоящая фамилия?

– Ну, извольте, Мушанский! Георгий Филиппович!

– Вот это другое дело, – невозмутимо соглашается Кузьмич.

 – Пойдем дальше. Где и когда родились, где учились?

Мушанский продолжает говорить правду. Это приносит ему даже некоторое облегчение. Исчезает напряженность, он перекидывает ногу на ногу, просит закурить.

– Так, значит, артистом стали, – констатирует Кузьмич. – И первая кража у вас была где, у кого?

– В Пензе, – небрежно отвечает Мушанский, изящно потягивая сигарету. – У главного режиссера театра. Редкая скотина был, я вам доложу. И бездарен к тому же чудо-овищно! Это, между нами говоря, в большинстве театров так.

Бездари, карьеристы прут вверх. А настоящий, подлинный талант, он всегда беззащитен. Его топчут, мнут, – он театрально вздыхает и проводит рукой по лбу. – Я это не мог вынести. Я их всех презирал, ненавидел. И страдал. О, как я страдал! Если кто-нибудь когда-нибудь на свете…

Голос его окреп, завибрировал, глаза вдохновенно заблестели. Мушанский все больше входит в роль страдальца и непризнанного гения.