Джаваховское гнездо

Но где ты взял столько красивых роз? – спросил Сандро.

– Мне их дал Павле из оранжереи тети Люды.

– Ты не видел Селима и Селтонет?

– Они оба над обрывом. Я видел торчащую бритую голову Селишки между скал. Баранья голова, что и говорить. Разбойник!

– Ха-ха-ха! Правда, что разбойник! Правда, Валь?!

И Маруся Хоменко заливается смехом, по-детски хлопая в ладоши.

– Но ты с ума сошла. Здесь покойник! – произносит Сандро, и черные глаза его вспыхивают гневом.

– Пожалуйста, без замечаний. Я тебе не Гема. Ты мне не брат.

– Ты и Гема – Кура и Рион. Две реки по нраву. Ты вечно беснуешься и хохочешь, она полна печали и тоски. С обеими, как с женщинами, возни немало.

Сандро говорит это сердито, передергивая плечами. Это его привычка – привычка маленького мужчины, помощника «друга».

Гема улыбается, Маруся конфузится и краснеет до ушей.

В четырнадцать лет не уметь себя сдерживать нисколько, да еще здесь, в присутствии смерти…

Она косится на глазетовый гроб, засыпанный цветами. В нем лежит незнакомая женщина с суровым, скорбным лицом.

Покойница, умершая в чужом доме, на чужих незнакомых руках, не успевшая проститься с дочерью, могла ли она отойти спокойно?

Жалость прокрадывается в веселое сердечко Маруси, вольной казачки с Кубани, умеющей звонко петь и звонко, заливчато смеяться.

Она берет розы, принесенные Валентином, и сыплет их на мертвую грудь.

* * *

Как сквозь сон слышит Даня странные, полные тоски напевы.

Иногда, открывая глаза, видит она чистую, светлую комнату, выкрашенные голубой масляной краской стены и клочок синего неба. У окна – старую чинару. Она, точно сторож, караулит окно. Под нею цветут розы.

И опять слышатся напевы, тягучие, больные, напоминающие что-то горькое, мучительное из далекого детства.

Но что, припомнить нельзя. Нет сил на это.

У своей постели она часто видит ту, к которой так повлекло ее недавно.

Но когда именно – она тоже не может этого постичь.

Раз она спросила:

– Кто вы?

Та отвечала кротко, чуть слышно:

– Та, кто любит вас.

С этим ответом снова впала в забытье Даня.

А в это время отпевали и хоронили на соседнем Горийском кладбище ее мать.

Но она этого не сознавала.

В эти ужасные дни у нее была горячка.

* * *

– Ну, что, как дела, сердце мое Люда?

– Нина-джан, ей лучше, она приходит в себя.

– Наконец-то.