Хижина тёти Томы

Ничего же не заперто: окна, двери! Охватывает ужас, вскакиваю, начинаю бегать и захлопывать.

Слушательницы переглядываются, качают головами.

– Остаётся задняя маленькая дверка, кружевная такая… лёгкая, беленькая, то ли в чулан, то ли на веранду. Тяну дверь на себя, чтобы закрыть – не поддаётся! Мешает что-то мягкое, упругое, гуттаперчевое, как ручка ребёночка. И в то же время в ней таится совершенно нечеловеческая сила.

Думаю, хоть цепочку наброшу, их две: короткая и длинная. Почему-то выбираю длинную.

Пока вожусь с цепочкой, поднимаю глаза – а в проёме стоит женщина, откуда взялась, как из-под земли. Лет тридцати семи, бледная, глаза такие… большие как блюдца, пристальные, тёмные. На голове не шляпка, а вроде плотного чёрного платка, сложенного эдак причудливо квадратиком, в виде шляпки. Вуалька откинута.

– Грустная? Женщина-то?

– Н-нет, пожалуй. У неё какой-то вопрос читается во всём облике, в позе. Попасть она в дом хочет, внутренне напряглась, подалась вперёд. А не может войти и от этого прямо физически мучается, тяжело ей.

Хотя худенькая, вполне могла проскользнуть, а вот не даёт цепка-то.

Слушательницы заворожены таким детальным, правдоподобным описанием Переглядываются, сдвигаются ближе.

– И тут я спокойно констатирую, говорю себе: как смерть-то помолодела. Никакая не старуха с косой, а модная ухоженная дамочка. А самое главное, – Кассандра обводит всех торжествующим взглядом, делает эффектную паузу: – Вы спросите, когда привиделся сон? 23 февраля.

Все «ах», поражённое молчание. Ну как не поверить?

В отделение положили милую домашнюю, уютную бабушку. Пушистую как клубок, круглую от своих многочисленных шерстяных кофточек, вязаных жилеток и полушалков. Она ходит и всюду садит цветы. Пока никто не видит, набирает из вазонов и кашпо землю и «садит» в тарелки, в кружки, в судно под койкой. В тапки соседок, пока они спят. Кошки, например, в тапки мочатся, а она садит цветы. Совершенно противоположные цели – там желание нагадить, здесь безбрежная любовь – но, к её огорчению, её почему-то сильно ругают.

Семена у неё – это крошки хлеба, горстка соли, пыли, песка, набранного в больничном сквере. Пытается поливать, навещает своих питомцев: не взошли ли?

Холл, гордость наших нянечек и медсестёр, наша оранжерея, зимний сад – в опасности. За бабушкой установлен строгий надзор. Вот опять санитарка отчитывает: «Ты зачем напихала в дырку в кресле сахарный песок? Муравьёв ведь разведёшь.