Ни ума, ни фантазии

– Так отчего б на ровном месте не взгрустнуть? – Он захохотал.

– Послушайте, но должна причина быть-то! А то похоже, что они из пальца тоску высасывают.

– Тёмный ты. Натуральная тоска, она всегда из пальца, а не из напасти.

Он предложил пройтись с ним и помочь с часами в паре домов – заодно погляжу, как дело обстоит. Я кивнул. Мы зашагали по вязкой дороге.

В первом доме – грустный мужик сидел за столом: макал перо в чернильницу и писал. Нас не заметил. Возились мы с Володей долго (я светил фонариком и подавал инструменты), но мне понравилось.

Уходя, я не сдержался и обратился к мужику:

– А как вас зовут?

– Сократ, – буркнул он, не отрываясь от своих бумажек.

Я протянул ему руку, но Сократ даже не поглядел в мою сторону.

– А чем вы, собственно, заняты? – спросил я.

– Записи пишу, – продолжал он неразборчиво водить карандашом по бумаге. Кресло бежевое, драное, будто с помойки. Сам грузный и седой. Походил он на опустившегося купца. Или на медведя?

– О чём? – Я не выходил из проёма.

– О сельской жизни.

Повисла пауза: я думал, как бы половчей её поймать.

– Слушай, кончай расспросы, – сказал Володя и поволок меня вон.

В тот же день – ещё до пяти часов – мы посетили также повитуху, доктора и мясника. Они были даже унылее Сократа. Ни с кем разговориться не удалось – разве с повитухой немного. Она была беременная и пила. Пока мы возились – успела штоф водки прикончить.

– Ладно себя, но ребёнка-то за что?.. – спросил я.

– А чаво? Я теперь за двоих пью, – ответила она.

Мясник – ходил по своему срубу и перекладывал какие-то предметы: иногда отдыхал на диване, затем вставал и продолжал. Доктор – лежал в постели и выплёвывал в потолке разные картины.

Мы оставили их тосковать.

– А питаются они чем? – спросил я, пока мы расхлябисто шагали к Володиному дому.

– Грустью своей. Славная кормушка.

– А из хлеба насущного?

– Из насущного – по вечерам у них каша, которую я наготовлю.

– Так ты тут главный, получается?

– Не-а.

Часовичок был весел и бодр; жители Загоново – пустые и высосанные. Я ничего не мог понять – и надеялся, что ужин прояснит дело.

Трапезничали загоновцы в церкви. Столовая это была копеечная и паршивая: прогнившие доски с гвоздями, занозистые табуретки, огромный стол, выцветшие иконы, сваленные в кучу канделябры и книжки…

Мы готовили на заднем дворе, в огромном чане. Вернее, готовил Володя.