Русский бунт

Семьсот сорок третья: в неё три двери, но настоящая одна (меня не проведёшь). Аудитория смежная, даже коммунальная (этот корпус – бывшая гостиница). В одной комнате – Стелькин (я, собственно, к нему), в другой – талдычат по-английски, а двери между ними нет. Столы зелёные, гадкие; стулья без спинок и ножек. (Мы с Шелобеем тут как-то пиво пили и «Голову-ластик» вместо пар смотрели.)

Шмыгнув мимо англичан, заглядываю: студенты болтают и залипают в телефоны.

– А Стелькин здесь? – спрашиваю.

– Да, здесь, – отвечает заспанная девица.

Я делаю шаг и оглядываюсь.

– Но его здесь нет.

– Да, нет, – отвечает та же.

Стою. Не знаю.

Студенты за партой болтают:

– …А ответить надо: «Что-то я здесь одноглазых не наблюдаю».

– Ты где этого набрался?

– В школе.

– Чё-то я в неправильной школе, видимо, училась.

– Ты просто училась в школе для аутистов.

Помявшись (сесть ли?) и оглядев студентов, я вспоминаю, что как раз хотел в туалет. На седьмом этаже только женский, а до мужского надо спускаться на шестой… Да всё равно делать нечего.

Ступаю на кафель уборной и слышу – конский храп. Борясь со смутной догадкой, стучу в дверь. Храп даже не думает исчезать. Ещё раз, громче, – стучу. И – для уверенности – прибавляю:

– Аркадий Макарович?

Храп сменили удар, сдавленное «чёрт возьми!» и поспешное:

– Графинин, ты, что ли?

– Я, Аркадий Макарович. Вы там спите?

Он заныл:

– Мой мальчик, я напился в ужасающую срань!..

– Аркадий Макарович, там студенты ждут.

– Я не могу, Графинин.

– Почему?

– Какой-то хмырь окаянный стащил мои вещи.

– Вы голый, что ли?

– Ага, блин.

Я осмотрел свои ноги и задумался.

– Что, даже трусов не оставили? – спросил я.

– Трусы трогать не стали, работали профессионалы. – Он вздохнул с присвистом и, кажется, вскарабкался на унитаз.

Я положил пальто на подоконник и принялся расстёгивать ремень – профессору штаны нужней, чем мне.

Под дверцей я передал ему футболку, джинсы и сапоги, а сам запахнулся куртку, похожий на погорелого еврея.

Стелькин, пока одевался, рассказывал из-за двери:

– Да, блин, как всегда. Принёс Единицын коньяк пятилетний – день рождения у него там или ещё какая лабуда. Ну мы распили на кафедре… Графинин! Ну ты и дрищ!.. Да. О чём, бишь, я? А потом с Болванской две бутылки шампанского высадили. Ну, захотелось мне её за грудки пощупать. Вокруг стола бегаем, она ржёт, как свинья резанная.