Проза Ивана Сидорова

Приезжий не без досады

решает, кто он теперь такой

и какой

он дед бессмысленному созданию,

прямолинейному, как весло.

И как его сюда занесло.

И как оправдать ее ожидания

и пару дней перекантоваться,

куда судьба его заведет.

Девочка спит.

И куда деваться,

покуда нечто произойдет?[1 - Три «куда» выражают замешательство героя.]

Маршрутка рыщет.

Время идет.

Быстро теплеют черствые сиденья.

В рукавах и ушах собираются сновиденья.

Тяжелей варежки, влажней глаза,

хочется курить, хочется в уборную,

и автобус забирается за

воду надутую, злую, черную.

В ногах корзина с дремотной курицей,

почти не видимой в полумгле.

Конечная. То, что кажется улицей,

стынет по грудь в земле.

Потепле —

ло,

и совсем светло.

Над землей небеса небывалой прелести.

Как в стеклянных стаканах вставные челюсти,

за оградами избы лежат в воде.

Девочка, птица, корзина, пьяница

бредут до последнего дома, где

история и останется.

То есть – где остановится.

Такая вот крестословица!

В доме чисто, как перед поминками.

Стеночки обклеены картинками.

Под окном железная кровать.

Значит, тут и будем бомжевать.

И упал мужик, как сброшенная ноша,

снится ясный день, степенная беседа,

внучка на него покрикивает: «Деда!»,

курица зовет: «Алеша!»

III

Дом – не дом, а находка.

В подполе находится захоронка,

в которой ласковая, как водка,

чистейшая самогонка.

Живут хорошо, ни в чем не нуждаются.

Девочка так и не пробуждается,

даже до ветру ходит, не разлепляя век,

знает только «деда» и «кура».

Курица, шкура,

ведет себя как мыслящий человек:

слушает, о чем бы ни говорили,

шухерится, чтоб не сварили.

Нет еды, но как бы и не нужна.

Стоит невероятная тишина.

Иногда заходят. Как ни обидно,

кто – не видно.

В это время все почему-то спят.

А проснутся, никто не спросит

ни – под чьими ногами полы скрипят,

ни – какие тяжести носят.

Снег то падает, то лежит, то тает,

неизвестно с кем наш мужик болтает,

говорит горячо и пышно,

только свой-то голос и слышно,

никого не видно.