На крыльях зари за край моря

Избрала себе землю тюля и газа,

Готовых треснуть зеркал в будуаре,

Ночных горшков, от которых разве что ушко

Звякнет под заступом, рожениц, вытниц,

Их шепотов Между устами и краем кубка

Либо между устами и наполеоном,

Подъедаемым последышами в бурьяне.

Земля как земля, для многих бесценна.

Да будет пухом, хоть не бывает пухом.

Признайся, когда бы не день этот, Мухолов Ян,

Заплесневел бы дух твой средь абажуров.

Чиста и бескомпромиссна, страсть

Не вела бы встречь предназначению,

К рассветной поляне татранской,

В долине Бялой Воды, в Рувенках,

Чтоб, глядя на пурпур восходящего солнца,

Испить, согласно правилу, эликсира

И войти туда, где нету ни вин, ни жалоб.

Я был с тобой, умаленный, в бездонном крае,

В стеблях травы толщиной в ствол кедра,

Среди треска перепончатокрылых монстров.

Вставал по центру листьев шероховатых

И над полумраком болотной бездны

Переправлялся по канату из паутины.

Отметил: «в чудовищной связи».

На соках, смолах, клеях, миллион миллионов

Сплетенных лапок, крыльев, брюшков

Бьются, слабеют и остывают навечно.

Жирное мясо личинок, сжираемых заживо

Хищным потомством любопытствующих мух,

Волнуясь члениками, беспечно пирует.

Гуманитарий парламентского века,

Ну что ты за ученый, к чему нам сердоболие?

Уместно ль гневом исполняться,

Когда по черной тлеющей равнине

Пройдешь вратами выжженного града,

Ответчик и истец в зале мертвых мурашек?

Заразил жалостью к счетным машинам

В хитиновых мантиях, в призрачных доспехах,

Мое наивное воображение носит

До сей поры твой знак, философ боли.

А ведь не держу зла, доктор Honoris Causa

Гейдельберга и Йены. Радуюсь тому, что

Горит на трости твоей бель слоновой

Кости, как если бы не татуировал ее пламень

И кто-то сел в бегущие по Аллее дрожки.

Попробую лапидарно описать опыт, полученный мной, когда вместо цеха странников и натуралистов избрал другое занятие:

Верно для этого я и бродяжил.

А как, пускай гадают те, кто, скажем,

Полазив в гротах возле Лез-Эзи,

Наверное делая перекур в Сарла

(Prival, как говорил Алик, мой бедняшка),

Оттуда отправляются к Суйяку,

Где барельефы портала в романском храме

Рисуют аферу монаха Феофила

Киликийского, а пророк Исайя

Который век пульсирует в гибком ритме,

Как будто дергая струну незримой арфы.