Судьбы суровый матерьял…

К такту такт, строка к строке,

Мягко, плотно, как берёста

В новгородском туеске,

Что хранит в тени покоса

Влажный холод родника.

Поднесешь к губам – береза…

Родина…

Земля…

Века…

Яблочки-2

И всяк узнает себя по делам своим…

Был Ваня сторож нехороший:

Ружье, небритая щека,

Косоворотка в злой горошек

И ремешок поверх пупка.

Он пацанов, до яблок падких,

Дай волю – бил бы наповал.

Он не давал нам яблок сладких,

Да он и кислых не давал.

Орала ором Зостепанна:

– Они опять идут, Иван!

Иван, отвязывай Полкана!..

И на плетень влезал Полкан.

Казенный пес был черной масти.

На черном желтые зрачки

И в желтой пене в желтой пасти

Варились желтые клыки.

А мы орешками плевали,

Но каждый ощущал спиной

И холодок потертой стали,

И зубы с бешеной слюной…

А баба в крике заходилась,

И клушей рыхлой от гнезда,

Вся расшаперевшись, садилась,

Как не садилась никогда,

На старый пень ракиты-вербы

Среди сухих корней-плетней,

И было скверно ей, наверно,

И очень дурно было ей…

Кряхтя, тащился Ваня следом.

Хрипела псина за плетнем.

Мы шли, плюя, к ночным победам,

Не воровать же фрукты днем!

И знали – утром в сельсовете

Поднимет Зойка шум и вой,

Но год стоял две тыщи третий,

А это не 37-ой.

«…и музыкою сфер, и сумеречной мглою…»

…и музыкою сфер, и сумеречной мглою,

И сусличьей норой с капканом и флажком,

И космосом с его космической золою,

И снежною крупой, и пенным свежаком…

Я думал – это быт, а оказалось – небо,

Я думал – это прах, а оказалось – быт,

Я думал, что я был, а оказалось, не был,

И, значит, я не жил, и, значит, не убит.

Но я еще приду и этот мир открою,

С его большой рудой, с гаданием сорок,

С задумчивостью рек, с его землей сырою,

С колодцем у скрещения дорог.

И кто б ни говорил, ни тыкал воздух пальцем,

Ни теребил пеньку для будущей петли,

А я уже иду неузнанным скитальцем

По огненному ободу земли.