Почтальон и ноябрь

Утопленник зловеще ночной фокстрот танцует,

качаясь монотонно на Сены липкой глади;

химеры Notre-Dame взывают «Аллилуйя!»,

своим жандармским оком

на город строго глядя.

И каменными ртами завоют – то на месяц,

то на фонарный отсвет – то розовый, то синий,

косясь порою глазом на то глухое место,

где стал парижский призрак —

тень вдовья гильотины.

Нелепые, глухие, беспамятные толпы

толкутся в муравьином

немом и страшном визге,

а зависти и лести – на небе в цвете желтом —

до самых звезд взмывают отравленные брызги.

Холодный камень Сены на метрополитене

между водой и нами —

судьба в ночном дозоре…

Всю ночь над сводом дева, подобная сирене,

качаясь над волнами, теченью Сены вторит.

Линялый завсегдатай парижских тротуаров

вдруг на меня косится слащавым рыбьим оком,

и в тот же миг испанец с походкой, полной жара,

исчезнет в переулке

случайном и далеком.

Рычит автобус… Улиц струящиеся нити

наполнены обманом… Подружитесь с полипом?

Со спрутом? С осьминогом?

Ах, нет? Тогда бегите

по пастбищам французским – домой, к зеленым липам!

Плыви туда, где заводь, к покойной, ясной сини,

ты, маленькая рыбка среди акульей стаи,

где тысячи танцовщиц,

сложенных, как богини,

твое топтали сердце, балуясь и играя.

В Aubert Palace, Gaumont, Paramount и Cameo[11 - Старые кинотеатры Парижа, сегодня не функционирующие.]

целуются – и только.

Кто это мог предвидеть?

Оркестр играет громко – как белая камея,

мой одинокий профиль нелеп и столь обыден.

Eiffel, как гриб крученый, разверзнулся геенной

и виден отовсюду, как бес на брачном ложе.

Все чересчур огромно… Мне – крошечной вселенной –

все это недоступно, как крокодилья кожа.

Но как в толпе прохожих идти одной, тоскуя,

без теплых рук? На небе – закаты розовеют

и вспыхивают звезды…

А для чего живу я —

среди деревьев чуждых безлистная аллея?

Вокруг – потоки взглядов и тысячи объятий,

и видится прохожим в весеннем сладком трансе

в кругу Больших Бульваров

дорожный указатель,

где под руку гуляют и думают: Douce France…

Колдуньи Парижа

В переулке Пигаль есть одна комнатенка глухая,

что зажата меж лавок, в которых торгуют салатом —

мадам Каль, не открывши конверта, там письма читает,

сотню франков берет за услугу.