Лента Мёбиуса

Самое же угнетающее в заключении – даже не сама неволя, а невозможность уйти, отстраниться от людей тяжёлых, мерзостных, настроенных к тебе враждебно, с нескончаемой ненавистью и постоянным желанием недоброго. Долгими годами находиться рядом с ними, слушать подлые слова со скотской интонацией, которыми они обмениваются между собой и обращаются к тебе, и постоянно, ежесекундно чувствовать их негативную энергетику и агрессивность.

Но это – лишь на мой субъективный взгляд, по тем ощущениям, которые лично я испытывал, особенно в первое время привыкания к лагерным особенностям.

Впрочем, адаптировался я довольно быстро. Помогало то, что и прежде несколько лет мне довелось находиться в больших мужских коллективах и при весьма суровых обстоятельствах; имею в виду армейскую службу, в том числе на ближневосточной территории в условиях тамошней гражданской войны, где мы находились на стороне правящего диктаторского режима, против которого была настроена бо?льшая часть населения.

В отличие от судебной системы, тюремная братва сразу разобралась, как и за что я попал на зону, я уже упоминал об этом. И поведение моё на стройплощадке, и гасилово с полицейскими в допросном помещении были оценены очень даже положительно, что немало споспешествовало моему сравнительно безопасному пребыванию на зоне. Но оценено было с оговорками.

– С одной стороны, ты нормальный пацан, – сказал смотрящий Татаринов при одной нашей как бы случайной встрече ещё в первые дни моего существования в «Полярном медведе».

– Дурак?! Почему?

– Потому, что своими действиями ты лишь добавлял себе срок.

– А как надо было поступать? Пройти мимо той девчонки, которую распинали трое молодчиков? Или позволить полицейским мордовать себя в СИЗО? Полицейским, каждый из которых, если брать их по отдельности, против меня был всего лишь шут гороховый!

– Тебе сказали, а ты думай.

– Гм, научиться!

– Именно так. Тебя ведь всё равно там, в ольмапольском СИЗО отмутузили, но уже с пулями в груди. А поддайся ты изначально, глядишь, никаких ранений не было бы, и не пятнадцать лет получил бы, а только двенадцать, может, даже и меньше.

Вот таким образом мне читал мораль смотрящий по лагерю.