Прощай Дебора

Я был счастлив еще и потому, что предвкушал чтение ранее неизвестных мне пушкинских произведений, которые (я был в этом уверен) должны были появиться, по крайней мере, в юбилейных публикациях к 100-летию со дня рождения гения. Их поиск в однотомнике я решил начать среди стихотворений последних лет – моих самых любимых пушкинских стихотворений. И мне сразу повезло. Последним в разделе «Лирические стихотворения» было следующее:

[к жене]

Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит,

Летят за днями дни, и каждый день уносит

Частицу бытия, а мы с тобой вдвоем Располагаем жить.

И глядь – все прах: умрем!

На свете счастья нет, а есть покой и воля,

Давно завидная мечтается мне доля,

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальнюю трудов и чистых нег.

Я был восхищен, потрясен, и позвал Марию, и прочитал стихотворение ей. Ее реакция потрясла меня не меньше, чем само стихотворение:

– Он что? был ненормальный? ваш Пушкин? – спросила Мария.

– Почему ненормальный?

– А почему это он говорит, что если он умрет, то и его жена тоже должна умереть вместе с ним? Или он воображал себя Египетским фараоном?

– Да ты, возможно, не так поняла…

– А их дети? Подумал ли он об их детях? У них же было трое или даже четверо детей? И при этом он говорит жене, что «на свете нет счастья»!.

– Ну, подожди, подожди… А, может, это отрывок из какой-то незаконченной поэмы, и это не обращение Пушкина к его жене, а диалог героев?

– Да хоть «незаконченной», хоть «законченной» – все равно глупо.

– «…И каждый день уносит частицу бытия»…

– Вот именно. И это глупо: частица бытия целый день уноситься не может. Для этого достаточно минуты, ну – нескольких минут, но никак не дня…

И вот тут у меня будто что-то щелкнуло в голове, и я ясно увидел, как нужно преодолевать казавшуюся такой мучительной примету, связанную «не с той ногой»: неприятность – это частица бытия, и, как сказала моя Мария, она должна унестись максимум через час, а то и раньше; поэтому, если у тебя случилась неприятность, то знай: через час от нее и следа не останется, а придет частица другого, возможно, счастливого, а, может, и очень счастливого бытия…

– Машенька, ты прелесть и умница, – закричал я тогда, и бросился ее целовать… И впоследствии я почти всегда убеждался в справедливости правила, невольно подсказанного тогда мне моей женой.