Сонеты. Гамлет в переводе Николая Самойлова

38

Как может муза медлить хоть мгновенье,

Когда перед глазами образ твой?

Ты так красив, что чувство восхищенья

Не выразит бумаги лист простой.

Благодари себя, когда в сонете,

Найдёшь на что вниманье обратить,

Лишь тот, кто глуп, не сможет стать поэтом,

Ты вдохновляешь каждого творить.

Так стань же музой в десять раз сильнее,

Чем были раньше девять остальных,

Пусть каждый, кто возьмётся, пламенея,

Создаст прекрасный и бессмертный стих.

А если мой сонет заслужит славу,

Отдай мне труд, хвала твоя по праву.

39

O how thy worth with manners may I sing,

When thou art all the better part of me?

What can mine own praise to mine own self bring?

And what is't but mine own when I praise thee?

Even for this, let us divided live,

And our dear love lose name of single one,

That by this separation I may give

That due to thee which thou deserv'st alone.

O absence, what a torment wouldst thou prove,

Were it not thy sour leisure gave sweet leave

To entertain the time with thoughts of love,

Which time and thoughts so sweetly doth deceive,

And that thou teachest how to make one twain,

By praising him here who doth hence remain.

39

О, как воспеть достоинства твои,

Ведь ты же моя суть, моя частица?

Что могут дать тебе хвалы мои?

Как похвалив тебя, не возгордиться?

Для этого придётся врозь пожить,

Пускай отъезд любви уменьшит славу,

Зато смогу я издали хвалить,

Воздать почёт, заслуженный по праву.

Какою пыткой был бы нам досуг,

Тоскою удлиняя дни разлуки,

Когда бы, не имел свободы дух

Мечтами о любви облегчить муки!

Используя полученный урок,

Хвалю того, кто от меня далёк.

40

Take all my loves, my love, yea, take them all;

What hast thou then more than thou hadst before?

No love, my love, that thou mayst true love call;

All mine was thine before thou hadst this more.

Then if for my love thou my love receivest,

I cannot blame thee for my love thou usest;

But yet be blamed, if thou thyself deceivest

By wilful taste of what thyself refusest.

I do forgive thy robb'ry, gentle thief,

Although thou steal thee all my poverty;

And yet love knows it is a greater grief

To bear love's wrong than hate's known injury.

Lascivious grace, in whom all ill well shows,

Kill me with spites, yet we must not be foes.