Поздняя осень в Венеции

Пусть кирие, пусть мизерере – дань

небесным кущам, голос молодой

не хищник, дышащий враждой,

но и не лань,

а конь, который скачет без седла,

куда б его дорога ни вела,

и яростно грызет он удила,

на всем скаку разгорячен уздой.

Сидит монах один, а гнет раздумий

сломать грозит широкие запястья;

монаху в тягость разум-иждивенец.

Приходит вечер, нежный возвращенец,

быстрее мчится вихрь-переселенец,

сгустились тени, вестницы ненастья.

Колышется, как на цепи челнок,

сад, где обветрен каждый черенок,

сад в сумерках, как в сумрачных волнах;

кто этот чёлн отвяжет?

Юн монах.

Он знает: мать не дождалась весны.

Она мертва. Она звалась Ла Станка,

сосуд, разбитый грубо без вины,

когда отец монаха сокрушил

кувшин, который сам же осушил.

Лишь красный мрамор

для нужд страны

умело добывать – его занятье;

отца боится город Пьетрабьянка;

беременных страшит его проклятье;

он ходит ночью, как дурные сны.

А сына здесь Мадонна Долороза

хранит, как всех, что Ею спасены,

но и в монастыре гнетет угроза:

цветами пахнет, кажется, распятье,

а в цветнике его цветы красны.

Страшный суд

(Из рукописи одного монаха)

Что, если гроб – купель, а не пещера?

Из мрака, рокового искони,

восстанут все, как веруют они:

немилосердна к верующим вера.

Бог, тише говори, не то иные

сочли бы голос Твой за трубный глас,

как будто в безднах бьет последний час,

когда в ответ на эти позывные

из-под камней все времена земные,

влача лохмотья тленные льняные,

скелетами надвинутся на нас.

Вот сверхъестественное возвращенье.

Где в сверхъестественном затаено

когда-то было тело, там одно

для мертвых право – боговоплощенье:

хлеб и вино.

Всеведущий! Рисую наугад

во тьме мои последние картины;

кроме Тебя, других не знаю врат,

не ведаю другой первопричины

всех наших будущих утрат.

Судом Твоим увенчаны кончины.

Забрезжит свет средь мировой пучины,

но не Твоей любовью сотворен;

гром грянет, не Тобою предварен,

и содрогнутся вне Тебя глубины,

согнутся без Твоей опоры спины.

Глухие стоны там, где были станы

страстей в стенах взрывающихся зданий,

и радости, подобия страданий,

обречены вернуться в те же страны,

где вожделенья, где года гаданий,

где блеклый блуд и дряхлая вражда,

а над церквами, жгучими, как раны,

летят несуществующие враны

из ниоткуда в никуда.