Поздняя осень в Венеции

И торжествуя, и скорбя,

я буду видеть впредь,

чему под сердцем у Тебя

с Тобою вместе зреть.

Ты дверь, в которую войдем

с Тобой наедине;

Ты слух для слов моих со днем,

уже отчетливым в Твоем

тысячепервом сне.

И сам я беспримерного

осуществленье сна.

Бог – свет. Слепит Он верного…

Ты древо. Ты одна.

Три святых царя

Легенда

Когда Господня длань с высот

сквозь отсветы зари

раскрылась, точно спелый плод,

чье семечко внутри,

взошла звезда – смотри! —

чей над пустынею восход

увидели цари.

Так три царя пустились встарь

в путь за одной звездой;

и справа царь, и слева царь,

и здесь, и там земная тварь,

а где-то хлев простой.

И в этот Вифлеемский хлев,

незримый до поры,

на вороном коне воссев,

вез некто, бдительный, как лев,

звенящие дары.

А справа был еще один,

весь в золото одет;

а слева ехал властелин,

весь в серебре, что звонче льдин

с ночных вершин,

дин-дин, дин-дин;

струясь в невидимый притин,

дым голубел вослед.

Переплывает синеву,

звезда, смеясь, парит,

и вот она уже в хлеву

Марии говорит:

Я их вела в ночной тени

под этот бедный кров.

На них приветливо взгляни!

Для них я словно зов.

И пусть язычники они,

не бойся их даров.

У них двенадцать дочерей,

а сына нет у них;

так что Твой Сын для трех царей

как солнце ясное щедрей:

Он царственный жених.

Но я Тебе открою суть:

Младенцу не бывать царьком.

К Нему был долог путь.

Назад не заглянуть,

Бог знает, вдруг их царский дом

уже захвачен был врагом,

и царства не вернуть.

Пускай Твой Сын среди скота,

Его согреет бык;

меж тем, быть может, нищета

постигла сих владык.

Как пастухи они в пути,

что если без держав;

их темноту Ты просвети,

Младенца показав.

Прошли они чужбинами

порадовать глаза

смарагдами, рубинами

и тут же бирюза.

В Картезианском монастыре

Возделывать свой сад монах готов,

как водится поныне в братстве белом;

у каждого в саду отдельный рай,

и каждый ждет, что над его уделом

грядущий май

восторжествует в сочетаньи целом

потайных сил и девственных цветов.

Кистями изможденными перстов

себе сжимая голову, где токи

бегут, успокоения не зная,

сидит монах подчас, и шерстяная

одежда не скрывает рук-шестов,

и для ладоней крепкие флагштоки

вздымаются, святыню поминая.