Поздняя осень в Венеции

Но как с предмета на предмет

перемещающиеся со скуки

глаза поднять? Подумай, разве руки —

не вещи средь вещей, как и лицо,

и пусть кольцо (хоть не секрет:

на пальце у меня все тот же свет)

совсем простое – признак недотроги,

что, если две руки – как две дороги

и в сумраке, быть может, перекресток?

Продвижение

Отчетливей слышны во мне глубины;

при этом даль меж берегами шире,

родней и ближе мне все вещи в мире,

где, кажется, наглядней все картины,

и с Безымянным дни мои едины;

так мысленно под сенью туч свинцовых,

я, спутник птиц, взлетел с ветвей дубовых,

а на пруду средь вод, застыть готовых,

идет ко дну, как рыба, мой порыв.

Предчувствие

Я словно знамя, когда вокруг меня дали.

Чаю ветров, чтоб они меня угадали,

а внизу вещи и среди них потери;

двери закрыты тихо, в каминах тишь.

Окна еще не дрожат, и пыль тяжела.

Но я уже знаю бури, я как море, вдали скала.

Простираюсь, и западаю в себя ради моих же глубин,

и ввергаю себя, так как я один,

в бушующий вихрь.

Вихрь

Вихрем гонимы тучи к ненастью

напастью,

дикой стодневной властью

над единственным днем.

Чувствую, гетман, как был тяжел

твой путь; казаков из родимых сел

ты волей своею вел

к властелину;

твою упрямую шею

ощущаю, Мазепа.

И я захвачен скачкой шальною;

дымится конский круп и подпруга.

Исчезли вещи, скрылась округа,

лишь небеса видны надо мною.

Сумрак небесный глубок и долог,

но и сквозь этот клубящийся полог

небо лучится;

мои глаза – пруды на равнине,

все остальное в них поныне

мчится.

Вечер в Сконе

Как парк высок! Он в сумерках как дом.

Я вышел на равнину, а кругом

простерся вечер. Ветер вместе с ним

и облака… Они всегда иные,

где мельницы маячат ветряные,

медлительные на краю небес.

Я вещь. В Его руке я не исчез,

хотя я меньше всех вещей. Взгляни:

Что это, небо?

В синеве одни

теснятся облака. Они все чище,

но также белизна в Его жилище

и седина тончайшая в тени,

в мерцаньи теплом, в блеске красноватом;

все тихим завершается закатом.

Так никнет солнце.