и звук, и отзвук: из разных книг

    1964

* * * («Что делать мне, говоруну…»)

Что делать мне, говоруну,

когда мне дома не сидится,

когда проворная синица

торопит позднюю весну?

Когда в распахнутом окне

гудит черемуха и тает,

когда терпенья не хватает

торчать в дому –   что делать мне?

Не лучше ль наложить запрет

на филькин труд, на кучу хлама

и посмотреть на вещи прямо?

Конечно лучше –   что за бред!

Не лучше ль из дому во двор

пройти небрежно и лениво,

и постоять, и выпить пива?

Конечно лучше –   что за вздор!

Так выпьем, разведем бобы

с гуляками и остряками!

Так нет же –   развожу руками

и слизываю соль с губы.

Ах, черт, какая дребедень!

Я злюсь и курицей мореной

на загогулине мудреной

вишу как проклятый весь день.

И надвигается разлад,

где строгость переходит в праздность,

и тяготит несообразность,

и скачут мысли невпопад.

Я сбился с ног и в тишине

руками голову сжимаю

и ничего не понимаю:

– Что делать мне?.

    1965

В паводок

Свежим утром, покуда светает

в деревянном и низком краю,

медный колокол медленно мает

безъязыкую службу свою.

Облупилась яичная кладка,

сгнил настил до последней доски.

Посреди мирового порядка

нет тоскливее здешней тоски.

Здесь, у темной стены, у погоста

оглянусь на грачиный разбой,

на деревья, поднявшие гнезда

в голых сучьях над мутной водой;

на разлив, где, по-волчьему мучась,

сходит рыба с озимых полей,

и на эту ничтожную участь,

нареченную жизнью моей;

оглянусь на пустырь мирозданья,

подымусь над своей же тщетой,

и –   внезапно –   займется дыханье,

и –   язык обожжет немотой.

    1964

* * * («Когда верблюд пролез…»)

Когда верблюд пролез

в игольное ушко –

перебродил прогресс,

и зло в добро ушло,

и разомкнулся круг

истории Земли,

и Свет из первых рук

явил дела свои.

Был бесконечный день,

повернутый к теплу,

и влажная сирень

стучала по стеклу.

Был бесконечный час,

пронзительный как стих,

и что-то зрело в нас,

что выше нас самих.

Неслышимый на слух,

невидимый на глаз,

бродил единый Дух,

преображавший нас.

Он зябликом в лесу

свистел на сто ладов,

да так, что на весу

сорваться был готов.

И тонкий-тонкий звук

терялся вдалеке,

и я –   как всё вокруг –

висел на волоске.

    1965

* * * («В нашем городе тишь да гладь…»)

Ю.