Фиалка Пратера

Наконец под горой рубашек отыскался экземпляр «Моей борьбы»[20 - Или «Майн кампф», нем. «Mein Kampf», изданная в двух томах (в 1925 и 1926 гг.) автобиография Адольфа Гитлера.]; Бергманн поцеловал его и тут же бросил в корзину для бумаг.

– Обожаю его! – сказал он мне, изобразив кривую комичную улыбку.

Затем Бергманн переместился в спальню, где, пыхтя и фыркая, продолжил рыться. Я же подошел к каминной полке, чтобы разглядеть фото крупной смешливой блондинки и худенькой, темненькой девочки затравленного вида.

Бергманн тем временем дошел до ванной, откуда выпорхнули влажные полотенца. Наконец раздалось победное: «Ага!» – и Бергманн широким шагом вернулся в гостиную, размахивая над головой книгой. Это был мой роман «Мемориал. Семейный портрет».

– Ага, видите? Я прочитал его в полночь. Потом еще раз утром, в ванне.

Я был до нелепого польщен.

– Ну, – как бы невзначай произнес я, – и как вам?

– Грандиозно.

– Я хотел бы написать лучше. Боюсь, что…

– Вы не правы, – очень сурово перебил Бергманн и принялся листать книгу.

 – Сцена, где герой пытается покончить с собой… – Он с серьезным видом нахмурился, словно призывая меня оспорить это мнение. – Я нахожу ее совершенно гениальной.

Я покраснел и рассмеялся, а Бергманн посмотрел на меня с улыбкой, точно гордый отец – на сына, которого хвалит директор школы. Затем он похлопал меня по плечу.

– Если не верите, то я вам сейчас кое-что покажу. Я написал это утром под впечатлением от вашей книги. – Он принялся рыться в карманах, которых оказалось всего семь, и потому поиски длились недолго.

Наконец Бергманн извлек скомканный лист бумаги. – Мой первый стих на английском. Для английского поэта.

Я взял у него лист и прочитал:

Я малым был, и мать твердила мне,

То больше счастья нет, чем пробуждаться

светлым утром

И песню жаворонка тут же услыхать.

Теперь я вырос и просыпаюсь

в темноте.

Поет мне птица неизвестная на чуждом

языке,

Но все же, я считаю, счастье.

Кто тот певец? Не убоялся града серого!

Утопят ли его вот-вот, беднягу Шелли?

Заставит ли его палач хромать, как Байрона?

Надеюсь, нет, ведь счастлив я от пения его.

– Что ж, – промолвил я, – это прекрасно!

– Нравится? – Бергманн возбужденно потер руки. – Только вы уж исправьте ошибки, прошу вас.

– Зачем? Все и так замечательно.

– Мне кажется, я почти освоил вашу речь, – со скромным удовлетворением сказал Бергманн, – и напишу еще много стихов на английском.