Сердце джаза

Альвар втягивает носом воздух, прежде чем ответить.

– У тебя, вероятно, есть мама и папа, которые тебя любят.

– Да.

– Тогда ты уже кое-что об этом знаешь. А остальное придет со временем.

– Может быть.

– Будет, будет. Сколько тебе лет, Стеффи Эррера?

– Пятнадцать.

– Пятнадцать лет. Да, как и любой другой возраст, это хороший возраст, чтобы познать любовь и ее чудеса. Я рассказывал тебе об Аните?

– Не особо много.

– Что-то припоминаю… Но ведь я рассказывал тебе о Стокгольме?

– Ты лишь говорил, что ездил туда и что там была Анита.

– Значит, я не рассказывал, как все произошло.

– Нет.

– Мгм …. Я был еще мальчишкой, когда отправился в Стокгольм. Это было в сорок втором году.

Альвар был еще мальчишкой, когда сел на поезд до Стокгольма. Шел 1942 год. В то время добираться куда-то на поезде было весьма опасной авантюрой. Мать предупреждала его, что в поездах перевозят оружие и оно может взорваться в любой момент. Да и немцы могут затаиться где-нибудь в товарняке и схватить первого попавшегося путешественника, который сел не в тот поезд и не в то время[6 - Здесь нужно пояснить, что, хотя Швеция придерживалась политики нейтралитета во Второй мировой войне, когда немцы запросили разрешение использовать шведские железные дороги для переброски войск в Норвегию, такое разрешение было дано.

Ростом он был уже выше своего учителя и довольно долго играл на отцовской гитаре – играл до тех пор, пока она не пришла в негодность. В общем, он решил, что его время пришло.

– Не ищи смерти, – строго сказала ему мать. – И покончим на этом.

Тогда он отправился к отцу. Отец был человеком, который обладал здравым смыслом и мог принять разумный аргумент с его стороны.

– Я даже никогда не слышал, как звучит настоящий кларнет!

Отец хмыкнул и почесал подбородок.

– Ну что я буду здесь делать? – настаивал Альвар. – Работать в лесу, когда мой внутренний голос говорит мне, что я создан для чего-то большего?

Его реальный голос немного дрогнул на этих словах, но это можно было списать на эмоциональность, а не на юношескую незрелость.

Отец все еще почесывал подбородок. Это был хороший знак.