Не потерять человека

Только она… да страх остались, да срам горький за все, что мы тут наворотили…

– Что ж мы такого наворотили? – неприязненно пробормотал Чаплицкий.

А Колыванов вдруг пьяно выкрикнул:

– Родину-мамку мы снасильничали, вот что…

– Прекратите истерику, ну! – прошипел Чаплицкий. – Баба несчастная.

Колыванов замолчал, опустил голову.

К столу подошел Федор Муратов, наклонился к Чаплицкому:

– Петр Сигизмундович, извольте пожаловать в кабинет, ждет вас брат Тиша.

Чаплицкий добро засмеялся, хлопнул по плечу Колыванова:

– Не тужите, поручик, все еще будет в порядке.

Сейчас вас накормят, дадут выпить, отогрейтесь, а потом вместе пойдем отсюда… – Он встал, велел Муратову: – Федечка, приласкай моего друга…

Когда отошли на несколько шагов, Чаплицкий быстро шепнул трактирщику:

– Какой-нибудь варнак у вас найдется?

Муратов склонил голову:

– Завсегда под рукой, Петр Сигизмундович.

– Тогда, Федя, с этим… «другом» моим… Закончи. Совсем… Понял?

– Понял!

Они вошли в заднюю комнату трактира – «кабинет», – где их встретил с распростертыми объятиями Тихон Муратов:

– Дорогим гостям честь и место!

Чаплицкий, обнимая хозяина, сказал Берсу:

– Знакомьтесь, ротмистр.

Это мой друг, советчик и верный помощник Тихон Савельевич Муратов. – И обернулся к Тихону: – Что, Тиша, плохо живем?

– Хуже некуда, Петр Сигизмундович. Голодуют людишки шибко, до края дошли.

Чаплицкий бросил насмешливо:

– А тебе их, Тиша, жалко?

Муратов с жаром возразил:

– He-е! Чего их жалеть! Это им только помстилось, будто все – всем стадом, значит, – могут сладко есть да пить.

Не было так никогда и не будет. Звереют они, однако. Боюсь, конец нам всем, ежли избавление не придет.

– Вот я и пришел, чтобы мы вместе приблизили час избавления, – серьезно сказал Чаплицкий.

– Мы с братом всегда готовые, – твердо заверил Тихон.

Чаплицкий остро сощурился:

– И в случае беды Чека не испугаешься?

Тихон махнул рукой:

– Э, пустое… В Писании сказано: «Не по своей воле ты создан, не по своей воле ты родился, не по своей воле ты живешь, не по своей воле и помрешь…»

Тихон истово, торжественно перекрестился, глядя на угол, где раньше висели образа.

Чаплицкий встал, обнял его, троекратно расцеловал. Подумал, сказал:

– Большевички, Тихон, хотят, как говорили древние люди, «агнаэ эт игнис интердикцио, хок эст эксилиум» – запретить нам пользоваться огнем и водой…

– Это как? – не понял Тихон.

– Ну, изгнать нас.