Не потерять человека

Вчера поздно вечером пришло сообщение от Миллера…

Берс подозрительно посмотрел на него:

– Интересно, но недостоверно. Вы – здесь, Севрюков – в Лондоне, а вчера у вас – сообщение?

– Ну и что?

– Это похоже на сочинения господина Жюля Верна.

Чаплицкий засмеялся:

– Вы мне не верите?

– Я-то вам верю, – пожал плечами Берс. – Но вы, судя по вашему рассказу, совсем не доверяете мне!

Чаплицкий закурил, выпустил в потолок клуб дыма:

– Берс, не говорите красиво. Вы мне верите, и я вам доверяю.

Но не хочу обременять вашу память лишними сведениями. Если вам случится попасть в подвалы Чека, сами же будете меня благодарить.

– За что? – удивился Берс.

– За то, что вам вспомнить нечего…

К их столу подошел оборванный опухший человек в драных офицерских сапогах, долго недоверчиво всматривался в Чаплицкого и наконец бросился к нему:

– Петр Сигизмундович, голубчик! Дайте обнять вас, господин каперанг!

– Тсс-ть! – оборвал его Чаплицкий, резко толкнул его в живот, и тот плавно плюхнулся на стул.

Чаплицкий наклонился к нему и сказал сквозь зубы:

– Еще раз на людях обнимешь – застрелю! Дурак! Твое счастье, что я тебя уже давно высмотрел, Колыванов.

– Слушаюсь! – подавленно прошептал Колыванов.

А Чаплицкий кивнул на него ротмистру:

– Полюбуйтесь, Берс, на нашу гвардию: поручик Семеновского полка Алексей Дмитриевич Колыванов. – И, повернувшись к офицеру, гневно бросил: – В каком вы виде?!

– А что делать? Как жить? – Из глаз Колыванова по опухшему лицу потекли пьяные бессильные слезы.

 – Документов нет, денег нет, в комендатуру идти боюсь – в расход могут пустить. От голода памороки случаются…

Он высморкался в грязную серую тряпицу, стыдливо упрятал ее в карман, сказал обреченно:

– Каждый день в облаву попасть рискуешь… Разве что самогоночки стакан засосешь – на душе отпускает…

Чаплицкий сказал строго:

– Стыдитесь, Колыванов, вы же офицер! Разве можно так опускаться?

Колыванов резко отшатнулся от него.

Потом снова наклонился к Чаплицкому и сиплым шепотом проговорил:

– Да вы зря, Петр Сигизмундович, голубчик… Зря срамите вы меня… у вас ведь одно передо мною преимущество – совесть у вас молчит…

Зло прищурился Чаплицкий:

– А ваша совесть бьет в набат… пустых бутылок?

Колыванов медленно покачал головой:

– Моя совесть, как крыса, в груди ворошится… Все сердце выела.