Китай-город

Днем колесит по Москве и юлит на бирже; после биржи – обед, а ночью пляшет – невест себе выплясывает – до петухов; сегодня в Большой Алексеевской, завтра на Разгуляе, в Плетешках, послезавтра на Татарской… И выпляшет – возьмет полмиллиона и банковый учредитель будет. Зато он немец! А Евграф Петрович уверяет, что «немцы между собой везде снюхаются».

Он улыбнулся. Ему в сущности нечего было завидовать этому Карлуше. Такой «капульчик» должен успевать при стачке своего брата немца. Чего-нибудь позамысловатее выгодной женитьбы и маклерского дохода он не выдумает.

У буфета Палтусова кто-то удержал двумя руками. Он поднял голову и рассмеялся. С непритворным удовольстием обнял он сам высокого, немного пухлого, совсем бритого мужчину, одних с ним лет, в короткой синей визитке и серых панталонах. За границей его всякий принял бы за молодого французского нотариуса или за английского духовного, снявшего с себя долгополый сюртук. Мягкие русые волосы с пробором на боку, подстриженные сзади и гладко причесанные спереди, необыкновенно подходили к крупному носу, золотым очкам, добрым и умным глазам этого москвича, к его заостряющемуся брюшку, тонкой усмешке и белым рукам-огурчикам.

– Палтусов!

– Пирожков!

Они громко чмокнули себя в щеки.

– Где пропадаете? – спросил Палтусов, все еще придерживая приятеля.

– А вы? Я был в деревне с мая вот по сие время.

– Это и видно.

Палтусов указал глазами на брюшко Пнрожкова.

– Да, есть-таки развитие сальника. Вот все хожу.

– Вы здесь завтракаете?

– Покончил. Не выпить ли элю?

– Я тороплюсь. Ах, какая досада!

Палтусов опять нелицемерно наморщил лоб. Ему очень хотелось покалякать с этим «славным малым», которого он считал «умницей» и даже «ученым». Но дело не ждало. Он это и объяснил Пирожкову.

Приятель не возмутился; без всяких переливов голоса – как говорят все почти молодые русские – спросил он у Палтусова, где тот живет и что вообще делает.

– Пускаюсь в выучку к Титам Титычам, – сказал Палтусов нотой, в которой сквозила совестливость.

– Вот что! – протянул его приятель. – Что ж! штука весьма интересная. Мы не знаем этого мира. Теперь новые нравы. Прежние Титы Титычи пахнут уже дореформенной полосой.

– Да я не литератор, Иван Алексеевич, я – для разживы. Что ж так-то болтаться?

Глаза Пирожкова повеселели.

– Вы своего рода Станлей! Я всегда это говорил.