Китай-город

Он наметил у стола биржевиков молодого брюнета с лицом, какие попадаются в магазинах белья и женских мод, в узких бакенбардах, с прической «капульчиком», в темно-красном шарфе, перехваченном матовым золотым кольцом. Пиджак из английского шевиота сидел на нем гладко и выказывал его округленные, падающие, как у женщины, плечи.

– Карл Христьяныч! – окликнул его Палтусов. Ему и нужно было этого самого маклера.

Биржевик привстал и направил на него простоватые масленые глаза.

– Почтение! – сказал он с умышленной интонацией русского немца-шутника, подражающего «купецкому» жанру.

И руку подал нарочно ребром, а не ладонью. Палтусов ответил ему в тон:

– Изволили откушать?

– Как же! Побаловались. Пора и пошабашить.

– Можно на пару слов?

– С нашим удовольствием.

И, обратившись к остальным, маклер сказал им по-немецки:

– Kinder! Auf Wiedersehen! Pr?zise [9 - Дети! До свиданья! Точно (нем.).].

Те почему-то загоготали.

«Карлуша» – так его звали приятели – отряхнулся, дал лакею на чай, поправил галстук и взял Палтусова под руку.

Разговор длился не больше десяти минут. Маклер стоял, а Палтусов присел на конец дивана.

Слышны были слова: «пай», «новый корпус», «сам Сергей Степанович», «пустить в ход», «куртаж». Немчик только кивал головой да играл цепочкой и раза два сказал:

– Без сумленья. В настоящем виде.

Он уже иначе не умел говорить с русскими, как таким языком.

– Стало, живет? – спросил Палтусов, поднимаясь и пожимая ему руку.

– Будьте благонадежны…

Маклер заторопился.

– Вы уж, голубчик, извините, пожалуйста, после биржи… А теперь надо…

Из губ его слетело несколько имен. Из залы можно было расслышать:

– К Ценкеру, на Маросейку, у Кнопа, Корзинкины… Да еще к Катуару!..

Вышло новое рукопожатие.

– Как курса? – спросил на ходу Палтусов.

– Курса?

Маклер остановился, щелкнул языком и выговорил:

– Швах!

И почти бегом пустился по ресторану.

Глядя вслед убегавшему немчику, Палтусов вспомнил сегодняшние веселые речи банковского директора. Вот хоть бы этот Карлуша! Какая ему цена? А он, наверно, зарабатывает тысяч двенадцать, а то, гляди, и все шестнадцать. Не весело целое утро разъезжать по конторам, а потом бегать по биржевому залу. Да ведь у него в голове зато ни одной своей мысли. Он дальше десятичных дробей вряд ли ходил.