Искупление пороком

– Как она сегодня?

Коба, соседка Винсента и давняя его подруга, вошла к нему без стука, как, впрочем, делала всегда с тех пор, как маленькая Эстер заболела. Болезнь внучки сильно подкосила старика, и Коба, всерьёз беспокоясь за его здоровье и разум, стала заходить каждый день. Она приносила еду и помогала Винсенту ухаживать за малышкой. Старик благодарно принимал её помощь в отношении внучки, но начинал сердиться, едва Коба заговаривала о помощи ему самому. А помощь ему была нужна, ведь старик почти ничего не ел, плохо спал и совсем не выходил на воздух, отчего стал больше походить на призрачную тень, чем на живого человека.

– Святой отец, – несмотря на то, что Винсент уже давно не был священником, Коба по привычке продолжала обращаться к нему таким образом. – Вы спали сегодня?

Старик, сидевший в кресле у кровати Эстер, казалось, не слышал её слов. Он не спал, но и не бодрствовал. Он, словно статуя на церковной стене, бездвижно и почти безжизненно сторожил покой больной малышки.

Прикосновение соседки заставило Винсента выйти из оцепенения. Он грустно посмотрел в карие глаза гостьи, но не произнёс ни слова. Коба вздохнула. Она не хуже старика знала, что надежды для девочки нет.

Коба, как, впрочем, и все соседи, очень любила малышку Эстер. Они назвали её девочка-солнце, так как малышка приносила радость всюду, где появлялась. Лишившись и отца, и матери, она не винила в своём горе никого. Эстер мечтала, как мечтают все дети её возраста, и жила так, как умеют жить только счастливейшие из людей. Как жаль, что и это существо, несущее в себе только добро и свет, должно было вскоре умереть.

– Врач уже приходил? – стремясь отогнать прочь печальные мысли, спросила Коба.

Старик кивнул и поморщился.

– Они ничего не делают, эти врачи.

Голос старика сейчас был скрипучим и неровным, временами он совсем пропадал, а затем вдруг резко появлялся, сопровождаемый неприятными визгливыми звуками. Эта перемена особенно пугала Кобу, которая хорошо помнила те времена, когда, приходя в церковь на проповедь Винсента, она заслушивалась бархатистостью и красотой его речи.