Козел отпущения

Вам хорошо платят?

– Не особенно.

– Вы женаты?

– Нет, у меня нет семьи. Я живу один.

– Счастливчик! – воскликнул он и поднял рюмку. – За вашу свободу, – сказал он. – Да не будет ей конца!

– А вы? – спросил я.

– Я? – сказал он. – О, меня вполне можно назвать семейным человеком. Весьма, весьма семейным, говоря по правде. Меня поймали давным-давно. И должен признаться, вырваться мне не удалось ни разу. Разве что во время войны.

– Вы бизнесмен? – спросил я.

– Владею кое-каким имуществом. Живу в тридцати километрах отсюда.

– Я лучше знаю страну к югу от Луары. Мне бы хотелось познакомиться с Сартом, но я направляюсь на север. Придется отложить до другого раза.

– Жаль. Было бы забавно… – Он не кончил фразы и вперился в свою рюмку. – У вас есть машина?

– Да, я оставил ее возле собора. Я заблудился, пока бродил по городу. Вот почему я здесь.

– Останетесь ночевать в Ле-Мане?

– Еще не решил. Не собирался. По правде сказать… – Я приостановился. От коньяка у меня в груди было тепло и приятно, да и какая важность – откроюсь я перед ним или нет, ведь я говорю сам с собой… – По правде сказать, я думал провести несколько дней в монастыре траппистов.

– Монастыре траппистов? – повторил он. – Вы имеете в виду цистерцианский монастырь неподалеку от Мортаня?

– Да, – сказал я. – Километров восемьдесят отсюда, не больше.

– Боже милостивый, зачем?

Он попал в самую точку. За тем же, за чем туда стремятся все остальные, – за милостью Божией.

– Я подумал, если я поживу там немного перед тем, как вернусь в Англию, – сказал я, – это даст мне мужество жить дальше.

Он внимательно смотрел на меня, потягивая коньяк.

– Что вас тревожит? – спросил он. – Женщина?

– Нет, – сказал я.

– Деньги?

– Нет.

– Попали в передрягу?

– Нет.

– У вас рак?

– Нет.

Он пожал плечами.

– Может быть, вы алкоголик, – сказал он, – или гомосексуалист? Или любите огорчения ради них самих? Плохи, должно быть, ваши дела, если вы хотите ехать к траппистам.

Я снова взглянул в зеркало поверх его головы. Сейчас впервые я заметил разницу между нами. Отличала нас не одежда – его темный дорожный костюм и мой твидовый пиджак, а непринужденность, с которой он держался, – ничего общего с моей скованностью. Я никогда так не смотрел, не говорил, не улыбался, как он.

– Дела мои в порядке, – сказал я, – просто я как личность потерпел в жизни фиаско.