Вена

Они уже подошли к посёлку, сосновый лес сменился открытым полем, на котором и стоял Талый ручей.

– Я же не слежу за туристами, у меня своих дел навалом, я порой по несколько дней дома не бываю, рыбачу или людей катаю. Видел – были, уехал, приехал – нет. Отбыли, значит! А домой не вернулись, говоришь?

– Не вернулись, в том то и дело! А Скрипачи, это кто?

– Да вон их дом! – Соловец махнул рукой в сторону большого добротного дома, обнесённого деревянной оградой высотой не выше пояса.

В окнах многих домов горел свет, но улицы не освещались.

Да и улиц, как таковых в Талом ручье не было, дома стояли хаотично. Лишь возле некоторых горели фонари, остальная часть посёлка терялась в сгустившихся сумерках.

– Может, к ним и попроситься жить?

– Не, они уже сдали кому-то, у них одна комнатка всего, не разгуляешься. Отель наш тоже полный. Щас к Кондратичу отведу тебя, он сегодня только вернулся, у него точно жильцов нету.

Они поднимались в гору мимо домов, частью заброшенных, и прошагали уже километра три.

Склон утёса впереди приближался, нависая чёрной громадой над сиреневым небом. Наконец, Соловец свернул к самому крайнему дому, напротив которого стоял его близнец, только с покосившимся забором и заросшей прилегающей территорией.

За забором гавкнул пёс, и провожатый Андрея прикрикнул:

– Цыц, Серый! Свои! – сплюнув на землю, пробормотал, – старый стал, раньше прям захлёбывался от лая, разрывался. Кондратич его на охоту всегда брал, хорошая псина, умная.

Калитка была открыта, и мужчины прошли по тропинке к крыльцу. Не утруждая себя стуком в дверь, Соловец толкнул её и крикнул:

– Кондратич, здорово! Я тебе жильца привёл!

Из небольшой прихожей они прошли в комнату. Андрей с любопытством оглядывал убранство, на ум приходило именно это слово. Под ногами расползались полосатые половики, разбросанные по комнате в хаотичном порядке. Всю поверхность двух стен покрывали ковры, старый массивный сервант пестрил фотографиями, кружевными вязаными салфетками и книгами.

В его глубине за стеклом поблёскивал голубоватый сервиз, а на верхней полке красовались пузатый самовар и керосиновая лампа.

Рядом с сервантом возвышалась швейная машинка, причём ей регулярно пользовались, судя по расставленным катушкам разноцветных ниток и сложенным в аккуратную стопочку тканям. Над ней к стене крепилось зеркало в тяжёлой деревянной раме.