Профессия – первая леди

 – Фима, следствие уверено, что действует особо опасный маньяк!

– Хе, а есть маньяки не особо опасные? – поинтересовалась я. Мне надоело внимать свежайшим столичным сплетням, и я спросила: – Рая, а почему ты никому не рассказала о трупе на моем участке?

Бахчисарайский фонтан красноречия Раи Блаватской внезапно иссяк, она промемекала:

– Как же, Фима, я рассказала… Всем рассказала, клянусь тебе. И Свелточке звонила, и Елице, и Сдубеду Селимировичу…

– Как бы не так! – отрезала я. – Рая, не надо водить меня за нос! Если бы ты позвонила сплетницам Свелточке или Елице и тем более старой водяной крысе Сдубеду Селимировичу, то они бы непременно приперлись ко мне с визитом вежливости, чтобы собственными глазами лицезреть колодец, где обнаружился труп, и вытянуть из меня все, что возможно, а что невозможно – присочинить!

Рая, – пригрозила я, – будешь после застолья у Гамаюна Подтягича кончаться, объевшись жирным и острым, помогать тебе не стану!

Жестоко, но действенно.

– Фима, мне велели… Мне велели никому не говорить. Сказали, что не следует никому звонить и распускать слухи.

О, посмотрела бы я на того, кто сумел укоротить язык Раи Блаватской! Этот человек явно наделен сверхъестественными способностями и заслуживает памятника из червонного золота на Лобном месте!

– И кто ж тебе такое велел, Рая? Кто на перепутье тебе явился? Архангел Гавриил?

– Полковник КГБ, такой молодой и с безжалостными глазами, – призналась Блаватская.

Я моментально поняла, кого имеет в виду поэтесса постинтеллектуального офигизма. Этот самый полковник навещал меня с командой экспертов, он же велел мне забыть имя и фамилию, которые стояли в паспорте несчастной из чемодана, – Татиана Шепель.

– Он пил со мной чай, – шептала Блаватская, – был такой вежливый и предупредительный, а меня после его ухода два часа трясло, пришлось даже ванну горячую принять! Сказал, что это не в моих интересах рассказывать о том, что я знаю.

Рая Блаватская захлюпала носом. Она любит это дело, в особенности когда вспоминает свои неудачные замужества и запрет, некогда наложенный Гамаюном Подтягичем на поездку в Париж, – Раю звали туда восторженные французы, обещали ей шикарный прием и большой гонорар, но наш председатель, наверняка из зависти, сказал, что нечего герцословацкой поэтессе делать в капиталистическом логове. Так Рая в Париж и не попала.