Потрошитель душ

– Милейший, ради любого бриллианта, в особенности столь большого, как этот, убивали и будут убивать! – раздался громкий насмешливый голос, и графиня, обернувшись, увидела коренастого господина с рыжеватой бородой.

– Ах, Глеб Трофимович! – сказала она удивленно. – Вы все же почтили нас своим визитом?

Известный беллетрист Державин-Клеопатров, поцеловав руку присутствующим дамам, произнес:

– Милая Зинаида Евсеевна, чуть свет – и я у ваших ног. Да, еще два часа назад думал, что умру от мигрени, а она возьми и пройди! Так разве мог я пропустить суаре в вашем милом доме! Что за чудный камешек! Разрешите, графиня?

И, осклабившись, произнес по-французски, обращаясь к парижскому медиуму:

– Месье, вы, говорят, предсказываете судьбу? Не соблаговолите ли мне погадать?

Держа в одной руке бриллиант, он протянул ему другую свою короткопалую, совсем не артистическую пятерню, покрытую густыми рыжеватыми волосками.

Блеснув глазами, мэтр ответствовал:

– Месье, мне не нужна ваша рука, чтобы увидеть печать смерти на вашем челе. Вы скончаетесь до конца года!

Беллетрист дернулся, и его попытка публично высмеять медиума, поскольку разного рода колдунов он на дух не переносил, считал шарлатанами и выводил в роли мерзавцев и пройдох в своих развлекательных романах, пользовавшихся огромной популярностью, провалилась. Но, не желая примириться с поражением, Державин-Клеопатров со смешком продолжил:

– Какого, позвольте полюбопытствовать? 1977?го? С учетом, что сейчас на дворе год 1913?й, а мне сорок два, перспектива прожить еще шестьдесят четыре года и скончаться старцем Мафусаилова возраста не так уж дурна!

Все рассмеялись, атмосфера, рожденная прямолинейной, повеявшей могильным холодом фразой француза, разрядилась.

– Увы, нет, месье! – тихо возразил медиум.

У всех собравшихся, даже у молчаливого барона, вырвался крик негодования – на дворе была середина ноября!

Державин-Клеопатров, нервно усмехнувшись, просунул указательный палец правой руки под воротник, машинально поправил и так безукоризненно сидящий галстук и произнес:

– Не много же вы мне отвели, милейший!

– Не я, а судьба, месье.